Реальная история «Безумного Джека» Черчилля – человека из редкой породы настоящих воинов.

«Безумный» Джек Черчилль был одним

из тех редких людей, для которых война

— их стихия. Немногие из них сделали такую

успешную или фантастическую военную карьеру.

Robert Barr Smith

 

            Был май 1940 года, и немецкое подразделение под командованием офицераатаковало деревню под названием Л’Эпинетт, недалеко от Бетюна, Франция. Пятеро его солдат укрылись за стеной двора фермы, спрятавшись от огня британскогоотряда, прикрывающих отступление своего экспедиционного корпуса к Ла-Маншу.

            Внезапно немецкий офицер упал, хотя никаких выстрелов не было слышно, аиз его груди торчала стрела. В то же секунду на изумленных немцев обрушились ружейные выстрелы немцев из небольшого фермерского строения. Возможно, этот офицер знал, что его враг — солдаты манчестерского полка, но от точно не мог знать, что их возглавляет грозный капитан «Безумный» Джек Черчилль. Это стрела, которая пронзила незадачливого немца, была выпущена рукой Черчилля в то время,как винтовки его подчиненных сделали все остальное.

            Да, какими бы смертоносными ни были луки и стрелы, они, несомненно, были анахронизмами современной войны. Но в руках настоящих солдат они оставались грозным оружием солдатами, а именно таким и был Джек Черчилль, призванныйвести за собой. И настоящий лучник, не хуже Робина Гуда тоже.

            Джон Малкольм Торп Флеминг Черчилль, которого друзья называли «Джек Черчилль», а позже — «Безумный Джек Черчилль» или «Боевой Джек», — был профессиональным солдатом, из старой оксфордширской семьи. Черчилль родился в Гонконге, окончил Королевскую военную академию в Сандхерсте в 1926 году и был введен в состав легендарного манчестерского полка с боевыми традициями, восходящими к 18 веку. Полк был сформирован слиянием 63-го и 96-го пехотногополка, и его солдаты проливали свою кровь за Британию по всему миру. Сорок два манчестерских батальона служили только в Первой Мировой войне. 

           Младший брат Джека Черчилля, Том, также стал офицером Манчестера и со временем дослужился до генерал-майора, выйдя в отставку в 1962 году. Еще одинмладший брат, Бастер, выбрал военно-воздушный Королевский флота и погиб за свою страну у Мальты в ожесточенных боях операции «Пьедестал» во время Второй Мировой войны.

            То, что Черчилль был особенным человеком с особенным, очень сильнымхарактером, было очевидно с самого начала его службы, даже в армии, богатой такими людьми. Например, во время службы в Бирме до начала Второй мировой войны он прослушал курс по радиосвязи в Пуне, в Индии. Некоторым может показаться странным, что Черчилль проехал на своем мотоцикле из Рангуна в Пуну, но, по крайней мере, самому Джеку Черчиллю, это не показалось совсем уж необычным. Позже, он должен был проехать еще 1500 миль из Пуны в Калькутту, гдедолжен был сесть на корабль. Оттуда до Рангуна – он снова поехал на мотоцикле. По пути он «проиграл» бой с большим водяным буйволом, но вернулся в свое подразделение вовремя, чтобы продолжить службу во время восстания в Бирме 1930-32 годов.

 

 

«Безумный» Джек Черчилль всегда был сорвиголовой

 

            Необычные опасности и трудности никогда не имели большого значения для Джека Черчилля. На том же мотоцикле он проехал 500 миль по Бирме от Маймё до Рангуна, поездка существенно осложнялась отсутствием дорог. Поэтому он следовал за железнодорожной линией, пересекая десятки водотоков, толкая мотоцикл по рельсам, пока шел по шпалам. Все в жизни было для него вызовом. Среди трудностей, которые ему пришлось преодолеть, было овладение волынкой, очень сложным музыкальным инструментом для англичанина. Его любовь к волынке, похоже, зародилась в Мэймё, где он учился у  великого шотландца майора Камерона, из настоящих шотландских горцев.

            Вернувшись в Англию в 1932 году, Джек Черчилль продолжил учиться играть на волынке —  армия мирного времени стала для него скучной. Черчилль был одним из тех необычных людей, призванных вести за собой других в бою, и такие люди часто бывают беспокойными в мирное время. И, возможно, как прокомментировал его биограф Роберт Смитт, «…определенная эксцентричность? Несомненно! Онавозникала из-за разочарования. Его дикие шутки, такие как, например, вызов дежурного офицера в караульную комнату в три часа ночи и изучение неверносформулированной задачи для подготовке к его экзамену по продвижению по службе – все это на какое-то время исключило любые шансы на повышение».

            Когда Черчиллю получил выговор за использование… грелки, явно не военного оборудования, он обошел эту тонкость военного протокола, заменив грелку куском резиновой трубки, которую он наполнил из ближайшего крана с горячей водой. А потом, в дождливый день, он появился на утреннем осмотре с зонтиком — смертный грех в любой армии. На вопрос батальонного адъютанта, что он «хотел сказать своим диковинным поведением, Черчилль ответил: «Идет дождь, сэр», — ответ, не рассчитанный на то, чтобы понравится любому командиру.

            Какой бы ни была причина, но после 10 лет службы Джек Черчилль ушел в отставку и занялся коммерческими предприятиями. Сначала он работал в редакции газеты в Найроби, но ему там не нравилась, поэтому он занялся поиском подходящего дела. Помимо прочего, он работал моделью в рекламе в журналах и снимался в кино. Он появился в фильме «Барабан» о боях на северо-западном рубеже, в котором он уже мог играть на волынке. А поскольку он занимался греблейеще во время службы на реке Исида, он получил эпизодическую роль в фильме «Янки в Оксфорде» с участием кинозвезды Роберта Тейлора, в котором он ловкоуправляется с рулевым веслом в оксфордской байдарке.

            Тем временем он продолжал совершенствоваться в игрой  на волынке и летом 1938 года занял второе место в лиге офицеров на чемпионате по волынке в Олдершоте. Это был действительно подвиг, поскольку он был единственным англичанином среди семидесяти или около того участников-шотландцев.

            В течение этих лет Черчилль развивал еще один свой навык — стрельбу из лука. Он впервые увлекся этим только после возвращения в Великобританию из Бирмы. Его опыт обращения с луком помог ему принять участие в съёмках таких фильмов как  «Сабу» и «Вор Багдада». И с типичной для «Безумного Джека» целеустремленностью он настолько овладел луком, что выступил за Британию на чемпионате мира в Осло в 1939 году.

           

 

 

«Снова в красной шинели»:

Джек Черчилль добровольно присоединяется к финнам

 

            К тому времени, длинные уродливые тени войны протянулись по всей Европе. Когда немецкая армия ворвалась в Польшу, Джек Черчилль вернулся в британскую армию, в свой манчестерский полк, который в скором времени был направлен во Францию. «Я был, — сказал он позже, — снова в своей красной шинели; страна попала в проблемную ситуацию в мое отсутствие». Он был явно счастлив снова стать солдатом.

            Роте Джека выпало нести патрульную службу вдали от плацдарма основных боевых действий. Этот восьмимесячный период в конце 1939 — начале 1940 года получил название «странная война» (drôle de guerre), у немцев бытовало название Sitzkrieg — «сидячая война». Но патрулирование тихого участка Франции не подходило человеку воинственного темперамента. И поэтому, вместе с другими свободолюбивыми людьми, в том числе с героическим бригадным генералом Майком Калвертом, он вызвался собрать отряд добровольцев, чтобы помочь финской армии, подвергшейся тогда нападению Советской Красной Армии. Эта экспедиция была отменена еще до того, как добровольцы смогли отправиться в Финляндию, и Джек Черчилль вернулся на Манчестер вовремя, чтобы «встретить» немецкую армию, когда она напала на Голландию, Бельгию и Францию ​​в мае 1940 года. К тому времени Черчилль был заместителем командира пехототной роты во втором дивизионе полка.

            Британии пришлось на время отступить под мощными ударами вермахта. Но и во время отступления BEF (Британский Экспедиционный Корпус) Джек оставался яростным и упрямым воином, не желая отдавать ни ярда земли, добиваясь при этом максимального урона для противника. Он особенно любил совершать практически партизанские набеги и контратаки, ведя небольшие группы отборных солдат против наступающих немцев.

В это сложное время Джек представлял собой довольно странную, почти средневековую фигуру. Где-то он раздобыл настоящий меч, и так и выходил в бой, неся на себе не только легендарную винтовку «Ли Энфилд», но и боевой лук сострелами и меч. Среди немецких солдат ходили слухи, легенды о британском офицере-призраке, который выходил на бой с огромным средневековым мечом, которого не брали пули. Британское командование было не в восторге от выходок Джека Черчилля, но поскольку именно эти его выходки как раз поднимали боевой дух британцев, на них смотрели сквозь пальцы.

           

Джек Черчилль: Воин Второй мировой войны

 

            Джек еще с юных лет очень интересовался всем шотландским. Отсюда и его необычный интерес к волынке, к стрельбе из лука. И, как и положено человеку, влюбленному во все шотландское, Джек Черчилль носил клеймор (огромный двуручный меч) с плетенной рукоятью. Позднее на вопрос генерала, наградившего его орденом, почему он носит меч во время боевых действий, Черчилль, как рассказывали сослуживцы, ответил: «По моему мнению, сэр, любой офицер, вступающий в бой без меча, одет неправильно».

            В боевом дневнике 4-й пехотной бригады, к которой принадлежал батальон Черчилля, была необычная запись. «Одним из самых обнадеживающих зрелищ при высадке [Дюнкерк] был вид капитана Черчилля, идущего по берегу со своими луками и стрелами. Его высокий пример и его великая работа … были большим подспорьем для 4-й пехотной бригады».

            Во время очередного отступления Черчилль принял командование своей ротой, так как командир роты был ранен. Именно во время этого боя, оставшись без патронов, он на глазах своих изумленных солдат выстрелил в немецкого офицера, как выразились хроники войн Генриха V, «стрелой суконного двора» — то есть практически заточенной веткой дерева Один из его собратьев-офицеров, его старый друг, видел, как он примерно в это время мчался по равнине Фландрии на небольшом мотоцикле, его лук был привязан к раме, стрелы торчали из одной из корзин на спине, на спине висела фуражка немецкого офицера. Фара мотоцикла была запачкана кровью, бак пробит и заткнут тряпкой, но глаза Джека горели яростью победы.

«Ах!» — сказал Черчилль, заметив своего друга. — Привет, Кларк! Есть что-нибудь выпить?

            Когда Черчилль спешился, его друг заметил засохшую кровь, размазанную по одному уху, и спросил Черчилля о травме.

— Немецкий пулемет, — небрежно сказал Черчилль. Его люди кричали ему бежать, но, по его словам, он просто слишком устал.

            Он получил свой первый Военный крест во время отступления к Ла-Маншу, когда соединил шесть грузовиков вместе, чтобы спасти подбитый британский танк. Хотя, к сожалению, ему не удалось спасти танк, он спас раненого британского офицера и весь экипаж танка.

            Награждение не произвел на Черчилля ни малейшего впечатления. Тогда, даи в последствии он казался одним из тех выдающихся людей, которые живутопасностью, живут в бою. Именно в это время сослуживцы прозвали его «Безумным Джеком», и это прозвище было вполне заслуженным. Заслуженным, но только в бою. Стоило закончится боевым действиям, как Джек Черчилль брал в руки волынку, а иногда и свирель, и развлекал своих солдат музыкой и рассказами о его службе на Востоке.

Jack Churchill (left) in later life playing his bagpipes at a commemoration ceremony. 

Стать коммандос

 

            Очевидцы рассказывали, что Джек Черчилль добрался до Дюнкерка якобы на мотоцикле, его лук и стрелы были привязаны к раме, а длинный меч возвышался над его головой. С этого ужасного пляжа он был доставлен обратно в Англию, как и его сослуживцы из Манчестера, благодаря храбрости Королевского флота и целой армады гражданских лодок и кораблей.  Именно там, на одном из этих кораблей он услышал от офицеров, что в британской армии начинается формирование новогоподразделения. Этот новый отряд называли «коммандос», и он создавался для тех задач, которые относились к разряду невыполнимых.

            Похоже, именно для такого отряда и для таких задач и был более всего приспособлен «Безумный» Джек Черчилль. Ответы на вопросы добровольцев для выполнения этой новой обязанности были несколько расплывчатыми, но они обещали, по крайней мере, очень активную и необычную службу. Черчиллю этого было достаточно. Каким бы ни должен был быть коммандос, именно Джек Черчилль подходил для этого идеально.

            Обучение нового отряда проходило в Шотландии, и оно принесло Черчиллю неожиданные дивиденды. Там он встретил Розамунд Денни, дочь шотландского баронета, владевшего небольшой верфью. Они поженились в Дамбартоне весной 1941 года, и в этом счастливом браке родились двое детей.

            Черчилль принимал участие в всех учебных операциях «коммандос», он был, как рыба в воде, включая ледяную воду шотландских озер. Он чувствовал себя как дома на этих крутых, продуваемых ветрами холмах, под дождем,  в непроходимой грязи. Очень быстро его продвинули на должность офицера-инструктора. Он жил и дышал обучением, лидерством, подавая пример, хваля мастерство и проклиная лень и беспечность. Его специальные лекции для солдат были изложены на простом языке, который его подчиненные понимали и любили, например: «Нет ничего хуже, чем сидеть на заднице и ничего не делать только потому, что враг случайно оставляет вас в покое на мгновение. Пока у него перерыв, идите к отряду на вашем фланге. Изучайте все поле боя. Участвуйте и поддерживайте своего соседа всеми возможными способами … » (из записей лейтенанта Томпсона, ученика Джека Черчилля)

           

Меч и свирели всегда под рукой

 

            У «сумасшедшего» Джека Черчилля была и иная сторона. В тех счастливых случаях, когда к»оммандос» не ночевали в поле или в горах, ему иногда удавалось разбудить всех в казарме в Ларгсе, Шотландия, пробивая ночь звуками волынки. Ни один волынщик, возможно, не мог понять, почему некоторые люди в это мире предпочитают спать более, чем слушать боевые марши шотландцев, какими бы непрофессиональными они ни были, и Джек не был исключением. Его товарищам оставалось только стиснуть зубы и надеяться, что он скоро устанет или придумает что-нибудь более спокойное.

            Обучение первого отряда «коммандос» закончилось 27 декабря 1941 года, и экзаменом стал блестящий успешный штурм немецкого гарнизона в Ваагсо, норвежском городе на Северном Фьорде. Черчилль командовал в этой атаке двумя ротами, которым было поручено уничтожить немецкие береговые батареи на острове Маалой, находившемся во фьорде, напротив города Ваагсо. Как и в прошлых боях«безумного» Джека, он стоял на самом баке (передняя часть судна) ведущегодесантного судна, когда оно приближалось к берегу, и его волынка играла «Марш бойцов Камерона».

            Затем он в числе первых высадился на берег, во главе своих людей с мечом в руке, и бросился вперед, как сказано в донесении, «в густой дым, издавая воинственные крики». Маалой и его батарея быстро пали. Черчилль и его люди убили часть немецких и норвежских солдат, или взяли в плен оставшийся гарнизон, в том числе двух женщин, которые, как благородно сказано в одном из рассказов о рейде, «могли быть обслуживающим персоналом лагеря». В то время как в самом Ваагсо еще некоторое время продолжались ожесточенные бои, десант Черчилля принял все меры для того, чтобы орудия Маалоя не мешали атакующим. Радиограмма Джека Черчилля командиру рейда была очень краткой: «Батарея Маалой и остров захвачены. Потери незначительны. Мы в процессе уничтожения орудий. Черчилль ».

Получение второго военного креста

 

            Британские коммандос сильно «ужалили» немцев. Немецкий гарнизон в Ваагсо прекратил свое существование, и рейдеры забрали с собой около 100 пленных и около 70 добровольцев, желавших вступить в освободительнуюнорвежскую армию. Экспедиция также потопила около 15000 тонн грузов и уничтожила не только доки и склады, но и жизненно важные предприятия по производству рыбьего жира, столь важные для немецкого производства боеприпасов и пищевых добавок для немецких вооруженных сил. Немецкие войска прибрежной зоны больше не могли спать так хорошо, как перед атакой на Ваагсо.

            Когда рейдеры готовились покинуть Ваагсо и Маалой, британский подрывной заряд взорвался так близко от Черчилля, что, как говорится в одном из источников, «зацепил его». Другая история гласит, что сапер, занимающийся сносом домов, «неосмотрительно взорвал стену, к которой Джек случайно прислонился». Третьяверсия, которая звучит в высшей степени по-черчиллевски, рассказывает, что Джек Черчилль с друзьями праздновал успех рейда небольшим количеством трофейногомозельского вина, и когда заряд детонировал, кусок разбитой бутылки попал в лоб Черчиллю.

            Что бы ни случилось, у Черчилля появилась еще одна рана — или, по крайней мере, глубокий шрам, — который он продемонстрировал руководству в Маалое. Как он сам позже шутил: «Мне приходилось время от времени подправлять его(шрам),помадой Розамунд, чтобы сохранить историю о раненом герое». За этот рейд Джек Черчилль получил свой второй Военный крест.

 

«Коммандос!»

 

            При создании следующего, второго отряда «коммандос» военное руководство учло опыт и боевые заслуги Черчилля, и назначило его командовать этим отрядом. Уже в качестве командира «коммандос 2» осенью 1943 года, Джек Черчилль получил орден «За выдающиеся заслуги» за удивительный подвиг во время высадки в Салерно. (Примечательно, что в этой высадке, кроме командира «коммандос 2»присутствовали также некоторые «другие» Черчилли: брат Джека – Том, и капитан Рэндольф, сын британского премьер-министра),

            Черчилль командовал своими людьми в тяжелых и беспорядочных боях вокруг города Марина. Их задача заключалась в том, чтобы не давт немцам возможность вести артиллерийский огонь по западной половине залива Салерно. Черчилль возглавил последнюю контратаку, которая сломила последнюю попытку немцев уничтожить плацдарм коммандос.

            Во время ожесточенных боев в Салерно, отряд «коммандос 2» оказался в боевом составе линейной пехоты, рядом с его американскими коллегами –рейнджерами. Они выполняли работу, для которой ни коммандос, ни рейнджеры не были предназначены. Потери были тяжелыми, но коммандос отбивали каждую немецкую атаку. Для Черчилля кульминацией боевых действий стала ночная атака на город под названием Пьежолетти. Он построил своих людей в шесть параллельных колонн и, поскольку густой подлесок исключал любые шансы на тихое продвижение, послал их в атаку сквозь тьму с криком «коммандос!» Крики не только сводили к минимуму риск того, что коммандос могут попасть друг в друга в темноте, но и сбивали с толку немецких солдат, которым этот яростный крик, казалось, доносился со всех сторон в темноте ночи. «Коммандос 2» осуществили все поставленные перед ним задачи и захватили 136 пленных.

 

 

«Немного Эррол Флинна»

 

            Сам Черчилль и тогда был далеко впереди своих солдат. С мечом в руке, в сопровождении только своего помощника, капрала по имени Раффелл, он двинулся в сам город. Незамеченный противником, он и Раффелл пробрался в самый центр и слышал, как немецкие солдаты переговаривались вокруг них во мраке. Сияние сигареты в темноте подсказало им местонахождение немецкого сторожевого поста. То, что последовало за этим, как позже признал сам Черчилль, даже для него было «немного в духе Эррола Флинна».( Э́ррол Ле́сли То́мсон Флинн голливудский актёр австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х годов.Прославился в амплуа отважных героев и благородных разбойников.)

            Первый немецкий сторожевой пост, укомплектованный двумя солдатами, был взят молча. Джек Черчилль, сверкая в ночи клинком меча явился из тьмы, как демон, и приказал: «Haende hoch!». И немцы в шоке сдались. Он отдал одного немецкого пленного Раффеллу, затем надел шнурок револьвера на шею второго часового и повел его обходить остальных охранников. Каждый постовой, сбитый с толку голосом своего пленного товарища, сдавался этому устрашающему привидению со свирепыми усами и обнаженным мечом.

            В общей сложности Черчилль и капрал Раффелл вдвоем взяли в плен 42 немецких солдата, вместе с их личным оружием и минометом. Затем Джек Черчилль,вооруженный клеймором (шотландский меч с длинной рукоятью) приняли капитуляцию последних десяти немцев, оставшихся в штабе. Всех взятых в плен без единого выстрела, в целости и сохранности Джек и его капрал доставили набританские позиции.

«Безумный» Джек в Адриатике

 

            По словам самого Черчилля, все это звучало довольно обыденно: «Я всегда привожу своих пленников с оружием; это отягощает их. Я просто вынул затворы из винтовок и положил в мешок, который нес один из заключенных. [Они] также несли миномет и все мины, которые только могли нести, а также тянули фермерскую тележку с пятью ранеными … Я утверждаю, что до тех пор, пока вы громко и четко говорите немцу, что делать, если вы командуете ему твердо и четко, он будет кричатьв ответ  «Jawohl» и делать это с энтузиазмом и эффективно в любой… ситуации. Вот почему из них получаются такие чудесные солдаты … »

            Следующее назначение Джека Черчилля привело его на Адриатику, где британские части и югославские партизанские силы Тито нанесли удар по немецким гарнизонам на побережье Далмации. В январе 1944 года Черчилль, возглавлявший «коммандос 2», и около 1000 югославских партизан, подкрепленных иесколько зенитными орудиями и пулеметами, стал комендантом острова Вис, последнего острова Далмация, не находившегося в руках Германии. Из Виса кампания против удерживаемых немцами Адриатических островов велась на море Королевскими Военно-Воздушными Силами и небольшими судами Королевского флота. Всегда готовый к рейдам в тыл врага , Черчилль послал несколько своих коммандос вместе с военно-морским флотом в качестве абордажных групп, чтобы они перебрались наборт вражеского корабля, доставляющего припасы. В лучших традициях пиратов капитана Блада (упомянутый актер Эролл Флинн как и играл капитана Блада в одноименном фильме, и Джек очень любил этот фильм) его солдаты взяли на абордаж немецкое военно-транспортное судно, перенесли на свои лодки припасы и.… ссадив немецкий экипаж в спасательные шлюпки, потопили вражеский корабль.

            Небольшие группы коммандос также высаживались ночью, чтобы не давать покоя немецким гарнизонам и на других далматинских островах. Командир одной из таких групп лейтенант Б.Дж. Бартон узнал, что немецкий комендант на острове Брач ​​очень склонен к жестокому обращению с населением острова. Бартон, замаскировавшись под югославского пастуха, разобрал свое автомат «Стен» на на части, и спрятал их в вязанке дров, груженных на осла. Так он проскользнул в деревню, где находился немецкий штаб, уничтожил коменданта и ушел чистым.Когда его спросили – как ему удалось это сделать, — он ответил:» Каждый солдат мечтает быть похожим на своего командира!» Командиром лейтенанта Бартона, как не трудно догадаться, был «безумный» Джек Черчилль!

 

Последняя удача Черчилля

 

            Серия успешных рейдов коммандос и партизан нанесла немцам ощутимый ущерб, и в мае 1944 года было запланировано более масштабное нападение британских и югославских военнослужащих на удерживаемый немцами югославский остров Брач. Именно здесь, к сожалению, и закончилась удивительная удача Джека Черчилля. Операция потребовала атаки одновременно на три отдельные позиции на вершине холма, хорошо укрепленные, снабженные связью, защищенные проволокой и минами и прикрытые артиллерией. Несколько союзных отрядов должны были работать вместе, синхронно. Одним из них, усиленным отрядом коммандос и большим отрядом партизан, руководил Джек Черчилль.

            Первые партизанские атаки на основные позиции немцев ни к чему не привели, и тогда коммандос 43 (Королевские морские пехотинецы) пошел в атаку на жизненно важный холм под названием Point 622. Продвигаясь вперед при ясном лунном свете, словно днем, через проволочные заграждения и минные поля, 43-й отряд коммандос двигался на вершину холма, но был вынужден отступить с тяжелыми потерями. Тогда Джек Черчилль теперь послал 40-й отряд коммандос — также королевских морских пехотинцев – на штурм холма и сам возглавил их, играя на волынке. Передовой отряд с криками «Коммандос», стреляя на ходу, занял позиции немцев на 622.

            Но, потеряв многих бойцов на пути к холму, и еще больше потеряв от очень сильного немецкого огня на вершине, Черчилль быстро оказался окруженным, с лишь небольшой группой бойцов. На вершине холма было всего шесть коммандос, трое из них были ранены, двое из них очень тяжело. «Я был очень огорчен, — рассказывал потом Черчилль с необычайной сдержанностью, — обнаружив, что все солдаты были вооружены револьверами, кроме меня, у которого был американский карабин».

            Тем не менее, небольшая группа продолжала сражаться, пока не кончились патроны для револьверов и у Черчилля не осталось ни единственного патрона для карабина. Немецкая мина убил троих из его небольшого отряда и ранила еще одного, оставив Черчилля единственным невредимым защитником на вершине холма. Это был конец.

            Джек Черчилль встал во весь рос с волынкой, играя «Вы не вернетесь снова», пока немецкие гранаты не взорвались на его позиции, и он был оглушен и ранен осколком одной из них. Он пришел в сознание спустя несколько минут, обнаружив, что немецкие солдаты «пинают нас, очевидно, чтобы узнать, кто жив».

            Спустя долгое время после окончания войны Черчилль был рад услышать, что в немецком отчете о битве за холм его одинокая мелодия описывалась как «печальный звук неизвестного музыкального инструмента».

 

 

Дерзкий побег из гестапо

 

            Джек Черчилль еще раз сыграет на волынке на похоронах 14 коммандос, погибших на склонах холма 622, с позволения немецкого офицера. Он и его оставшиеся в живых люди избежали убийства гестапо в соответствии с грязным «приказом коммандос» Гитлера благодаря рыцарству некоего капитана вермахта по фамилии Тюнер. «Вы такой же солдат, как и я», — сказал капитан Черчиллю. «Я не позвллю этим гражданским мясникам иметь дело с вами. Я ничего не скажу о получении этого приказа ». После войны Черчилль нашел его и смог лично поблагодарить Тюнера за его порядочность, а также помог ему избежать русского плена.

            Плененного Джека Черчилля доставили в Сараево, а затем в Берлин.Очевидно, некоторые нацисты думали, что он является родственником Уинстона Черчилля. И уже в Берлине случилась следующая история в духе «Безумного» Джека Черчилля. Стоило ему покинуть немецкий самолет, как через несколько минут он загорелся и взорвался прямо на взлетной полосе. Сам Джек рассказал о том, что, выйдя из самолета, он оставил горящую спичку или свечу в стопке бумаги, что вызвало пожар и значительное замешательство. В ходе последующего расследования Черчилль невинно сказал разъяренному офицеру люфтваффе, что немецкий офицер, сопровождавший Черчилля, курил и читал газету на борту самолета.

            Черчилль провел некоторое время в одиночной камере и со временем оказался в концентрационном лагере Заксенхаузен. Однако эта печально известная тюрьма стала для Черчилля лишь еще одним вызовом, и в сентябре 1944 года он и  еще один офицер Королевских ВВС пролезли под проволоку через заброшенную канализацию и отправились пешком к берегу Балтийского моря. Однако им не повезло, и они были пойманы недалеко от прибрежного города Росток, всего в нескольких милях от моря. Со временем их перевели в лагерь в Нидердорфе, Австрия.

            Здесь Черчилль ждал еще одной возможности сбежать, пряча в куртке небольшую ржавую банку и несколько луковиц на случай, если вдруг представится такая возможность. Апрельской ночью 1945 года это произошло. Случай представился, когда вышла из строя система освещения лагеря. Нескольких пленных послали восстанавливать электричество. Черчилль воспользовался моментом и, отойдя от места работы, исчез в темноте.  Он не плохо ориентировался на местности и сразу направился к Альпам и итальянской границе. Набрав овощей из австрийских огородов, он упорно шел на юг. Держась подальше от дорог, он пересек перевал Бреннер на границе с Италией и направился в Верону, которая находилась примерно в 150 милях от перевала.

 

 

Поездка с американцами

 

            На восьмой день своего побега, ковыляя из-за вывиха лодыжки, Черчилль заметил колонну бронетехники. К его великой радости, на корпусах машин он безошибочно различил белую звезду армии Соединенных Штатов. Ему удалось остановить одну машину и убедить команду, что, несмотря на его неряшливый вид, он действительно был британским полковником. Как он позже рассказал своему старому другу и биографу Рексу Кинг-Кларку: «Я уже не мог нормально ходить и так запыхался, что едва мог говорить, но мне все же удалось заслужить доверие командира Сандхерста, и это, несомненно, помогло.”

            Черчилль был свободен, но разочарован. Европейская война почти закончилась, он пропустил большую ее часть, включая шанс на дальнейшее продвижение по службе и, видимо, возможность возглавить бригаду коммандос. Но, тем не менее надежда умирает последней. «Раз так, — сказал он друзьям, — для мня все еще остается NIPS, не так ли?» (NIPS

или NIP – прозвище японцев во время Второй Мировой Войны, от «Ниппон» — так на японском звучит название страны Япония)

            Итак, Черчилль отправился в Бирму, где все еще бушевала крупнейшая сухопутная война против Японии. Однако и здесь он встретил разочарование, поскольку к тому времени, когда он достиг берегов Индии, Хиросима и Нагасаки исчезли в грибовидных облаках, и война внезапно закончилась. Для такого воина, как Черчилль, конец битвы был горько-сладким. «Знаешь, — сказал он другу, полушутя, — если бы не эти проклятые янки, мы бы продлили войну еще 10 лет».

            Внезапный выход Японии из войны стал явным разочарованием для Черчилля, особенно после того, как его все-таки повысили до должности командира бригады коммандос на Дальнем Востоке. Тем не менее, были и другие войны, которые все еще продолжались, и в ноябре 1945 года он написал домой из Гонконга: «Поскольку NIPS обманули меня, то я собираю вещи, и готовлюсь присоединиться к войне против индонезийцев». Речь идет о кратковременной войне против индонезийцев, которые, освободившись от японской угрозы, бросили алчный взор на острова Саравак, Борнео и Бруней. Войска Британии и Содружества изгнали этих захватчиков, но Джек пропустил эту маленькую войну.

            На следующий год он добивается перевода в Seaforth Highlanders (Сифортские горцыбританский линейный пехотный полк, личный состав которого набирался из Северного Хайленда. Одно из самых прославленных подразделений британской армии, сегодня это – Ее величества Королевский полк Шотландии) где с нетерпением ожидал поступления в школу парашютистов, где в 40 лет получил квалификацию десантника.

            В 1946 году он взял небольшой отпуск, на этот раз для участия в киносъемках. Студия Twentieth Century Fox снимала фильм «Айвенго» со старым товарищем Черчилля по гребле — Робертом Тейлором и они (студия) хотели, чтобы он сыграл лучника, стреляя со стены Уорикского замка. Черчилль принял это предложение и улетел на съемки на самолете, предоставленном кинокомпанией.

 

От автора.

 

            Наверно, уже даже самый терпеливый читатель начинает нервничать и недоумевает – к чему я рассказываю вам историю «Безумного» Джека Черчилля? Да, он был героическим офицером, храбрым воином, но он был офицером британской армии, а не израильской.  Какое отношение его история имеет к нашей стране.

            Вы будете удивлены, но самое непосредственное. Еще немного терпения!

 

Без войны … Не для «Безумного» Джека

 

            Хотя Джек Черчилль мог подумать, что он покончил с войной, на самом деле это не так. После окончания Второй мировой войны он получил квалификацию парашютиста, и окончательно перешел в состав «Сифортских горцев». Именно в составе этого подразделения он и оказался в Палестине в качестве заместителя командира 1-го батальона легкой пехоты Хайленд. И именно там, весной 1948 года, незадолго до окончания британского мандата на этой беспокойной земле, он снова рискнул своей жизнью ради других людей. Это были опасные дни, когда было пролито много крови — еврейской, арабской и британской,

            13-го апреля 1948-го года выпало на вторник. Йом Шлиши, третий день по еврейскому календарю. У евреев вторник считается самым подходящим днём для свадьбы и прочих радостных начинаний, поскольку в книге «Бытие» при описании сотворения мира про этот день дважды сказано «хорошо», что выделило его из остальных будних дней.

            Но, скорее всего, Джек Черчилль этого не знал. И еще накануне тщательно готовился к торжественному смотру-параду своего батальона, назначенного на 13-е апреля.  А это было совсем не просто, так как хайлендский полк, в состав которого входил батальон Джека, в то время был единственным в британской армии подразделением, парадной формой которого был шотландский килт. Да, да – та самая известная шотландская юбка. Еще с 1914-го года парадная форма хайлендцев была необычной; она состояла из темно-зеленого кивера с обрезанной каймой и зелеными шнурами, алого дублета с желтоватой отделкой и полосок шотландки Маккензи. Офицеры носили пледы из одного и того же тартана, в то время как в строю все звания носили белые панцирные куртки с пряжками и зеленые береты-гленгарри. Все эти предметы одежды требовали тщательного обращения и бережного ухода.

            Но все это небольшое лирическое отступление, хотя, судя по фотографиям, одетые в килты солдаты, конечно производили неизгладимое впечатление. А мы вернемся к Джеку Черчиллю и его батальону.

            На часах было 9:45 утра, 13-го апреля 1948-го года. По импровизированному плацу на Тони Пост (так называлось место в Иерусалиме, где нес свою службу 1-й батальон хайлендского полка) уже прошли под звуки волынки три роты, как все услышали звуки взрывов и яростной перестрелки. Даже были слышны истошные крики людей, в том числе и женщин. Еврейский медицинский конвой, состоявший из машин скорой помощи, грузовиков с продовольствием и медикаментами и автобусов с медперсоналом, который направлялся в больницу «Адасса» на горе Скопус — попал в засаду арабов на узкой улице Усман ибн Аффан в квартале Шейх Джаррах.

Джек Черчилль, едва заслышав взрывы и выстрелы (от Тони Пост до места нападения было совсем недалеко) бросился к месту происшествия на небольшом броневике «Динго». Бронивик только что подъехал из мастерской, где у него была снята башня для ремонта, и его двигатель еще работал.  Даже без башни, броневик мог служить средством защиты.

            Точно оценив возможность массового убийства со стороны арабских террористов, он связался по рации с двумя тяжелыми броневиками «Гончие оленей» с пушечным вооружением, которые отправлены ему в помощь. Однако броневикам потребуется время, чтобы добраться до места нападения, и пока они были в пути, Черчилль действовал по обстоятельствам. Он подъехал к осажденному конвою на своем бронетранспортере с открытым верхом и вооруженным пулеметом лишь пулеметом. К этому времени к нему присоединился еще один бронированный автомобиль полиции. Однако арабов было более сотни, и они были вооружены автоматическим оружием и миномётами. Оставив свой крохотный конвой и размахивая тростью, он спокойно вышел на открытое место и пошел по дороге к колонне.

            Словно на параде, он неспешно вошел в самую гущу битвы вокруг конвоя. В этот момент он, должно быть, был потрясающим зрелищем. Так как Джек прибыл прямо с парада батальона, он был великолепен в полном облачении: килт, гленгарри (берет), белые гетры, украшенные красными квадратами, и сверкающий кожаный офицерский ремень (ремень Сэма Брауна). И, как обычно, позже он легкомысленно воспринял это необычайное холодное мужество: «Я рассмеялся, как сумасшедший, поворачиваясь из стороны в сторону, — сказал он впоследствии, — потому что люди с меньшей вероятностью будут стрелять в вас, если вы улыбнетесь им… Самый разгар битвы, и мой внешний вид, вместе с моей улыбкой, возможно, рассмешили арабов. Я надеялся, что у большинства из них есть чувство юмора. Во всяком случае, они в меня не стреляли

            Черчилль поговорил с пассажирами одного автобуса и предложил подъехать на его большом бронетранспортере к больнице. Он был совершить столько поездок, сколько необходимо для эвакуации пациентов и их медицинского персонала. Он предупредил присутствующих в колонне, что могут быть жертвы, когда они пересядут на британскую машину, и один из евреев спросил, не прогонит ли он сначала арабов. Он терпеливо объяснил, что не может – арабов к тому времени было около трех сотен, а у него всего 12 человек.

            После разговора с одним из врачей, Джек Черчилль открыто выступил перед всеми в конвое, но его предложение было отклонено. «Большое спасибо, но нам не нужна ваша помощь. Хагана (Еврейское военное формирование) спасет нас». Черчилль шел вдоль колонны, повторяя свое предложение, но все равно получал отказ. К этому времени один из людей Черчилля был смертельно ранен, и он, вернувшись к своим машинам, отправил их в безопасное место. Броневики вернулись в «Тони Пост», а он и оставшиеся 11 британских солдат поддерживали еврейский конвой огнем из стрелкового оружия, пока арабские бутылки с зажигательной смесью и ружейный огонь не уничтожили еврейские автомобили и большинство их пассажиров. В конце концов, Хагана прибыла для того, чтобы спасти их, но 79 евреев – врачей, медсестер, пациентов, погибли на той узкой улице.

            Небольшая заминка в стрельбе со стороны арабов, вызванная появлением Джека Черчилля в парадной форме, спасла жизнь десяткам людей из конвоя, позволив им покинуть транспорт и спрятаться на обочине дороги. Храбрый офицер и 11 его солдат своим огнем удерживали сотни арабов до подхода сил «Хаганы». Один его солдат погиб в этом неравном бою.

 

Эвакуация 700 евреев из Иерусалима

 

            Позже Джек Черчилль организовал эвакуацию около 700 евреев — пациентов, сотрудников и студентов — из университета и больницы на горе Скопус в Иерусалиме. Черчилль на своем джипе подъехал к больнице в сопровождении заместителя главврача больницы Эли Дэвиса.

Вот как Дэвис позже рассказал эту историю: «Майор Черчилль сказал, что у меня есть небольшой шанс вывести людей… потому что арабы видели, что британцы настроены серьезно. Он согласился поехать на Скопус и взял меня с собой в свой джип. Майор был только со своим водителем. Я сидел на заднем сидении, и смотрел как он стоял в джипе, крутя трость. Он выглядел так, как будто был на параде в Лондоне..

            Вот так, в одиночку (это его поведение не было санкционировано британской властью), он спас от расправы более 700 евреев.

 

Черчилль в более поздние годы

 

            «Безумный» Джек наконец уходит в отставку. Позже Черчилль работал инструктором в школе наземных и воздушных боевых действий в Австралии, где стал страстным поклонником серфинга. Вернувшись в Англию, он был первым человеком, который оседлал пятифутовую приливную волну реки Северн и сконструировал свою собственную доску. В конце концов, он ушел из армии в 1959 году, получив два ордена «За выдающиеся заслуги». Он еще продолжал работать, теперь уже в качестве гражданского сотрудника Министерства обороны, курирующего подготовку молодых кадетских формирований в Лондоне. Один из его старых друзей позже писал, что Черчиллю понравилась эта работа не только из-за того, что он общался с увлеченными кадетами, но и потому, что эта работа дала ему кабинет в Уайтхолле, через окно которого он мог наблюдать за солдатами дворца – лучшими солдатами королевской армии. Теперь он стал старше, но все еще оставался воином.

            Черчилль и его жена Розамунда теперь могли проводить больше времени вместе, и они использовали часть этого времени, путешествуя на небольшом катерепо Темзе, между Оксфордом и Ричмондом. Джек был одет в безупречную фуражкуяхтсмена, а Розамунд отдавала соответствующие команды своему мужу, исполняя обязанности капитана. Черчилль также был хорошо известен своими замысловатыми и точными радиоуправляемыми моделями кораблей, в основном, конечно же, военных кораблей, которые были настолько тщательно спроектированы и построены, что пользовались большим спросом у коллекционеров.

Джек Черчилль никогда не менялся, никогда не терял своего чутья на необычное, если не сказать, яркое. В последние годы его жизни пассажиры лондонского пригородного поезда часто были поражены, увидев, как пожилой пассажир поднимается, открывает окно и швыряет свой портфель в ночь. Затем пассажир выходил из вагона и ждал у дверей поезда, пока он не остановится на следующей станции. Конечно, это был Джек Черчилль, который наслаждался своим маленьким «фокусом» и был достаточно уверен, что его попутчики не могли знать, что он бросил портфель в сад своего дома, мимо которого проезжал поезд.

            Джек Черчилль мирно скончался в своем доме в Суррее весной 1996 года, но оставил после себя наследие смелости, которое сохранилось и по сей день. В одном уважаемом издании, посвященном коммандос, есть большие цветные рисунки униформы, знаков различия и оружия коммандос, а на одной из иллюстраций изображен Безумный Джек Черчилль с мечом. Он стал героем многочисленных героических комиксов, мультфильмов, ему посвящались детские игрушки, о нем снимали фильмы.

            «Безумный» Джек Черчилль был из той редкой породы настоящих мужчин, для которой война — родная стихия. Это не означает, что он не ненавидел страдания, причиненные войной; просто он научился управлять своим гневом и наслаждался любым шансом добиться победы и преуспеть. Вся его философия была довольно хорошо выражена двустишием, которое он нацарапал на открытке с изображением полкового знамени, которую послал другу:

«Ни у одного принца или лорда нет  такой гордой могилы,

 как у того, чьим саваном становится его флаг».

 

Свой среди чужих, друг среди врагов.

Свой среди чужих. Часть 1            

В середине апреля 1921-го года комендант полиции Яффо (которому подчинялась и полиция Тель-Авива) получил необычную просьбу. Объединение профсоюзов трудящихся Палестины* обратилось к нему за получением разрешения для проведения… первомайской демонстрации. Впервые в истории Палестины. Несколькими днями позже подобная просьба пришла и от тель-авивского отделения коммунистической партии Палестины. После рассмотрения этих просьб, полицейское начальство приняло решение: профсоюзам разрешить, коммунистам – запретить.

            Но, ни у кого на лбу не написано, что он – коммунист. И коммунисты Тель-Авива 1-го мая 1921-го года присоединились к колонне трудящихся и киббуцников.

Эта демонстрация, начавшаяся как веселый праздник, закончилась дракой.  Группа молодых арабов из Яффо, вооруженная дубинками, железными прутьями или просто камнями, напала на идущую вдоль моря колонну.  Нападавшие не учли важный фактор – это была демонстрация трудящихся. В колонне практически не было ни врачей, ни адвокатов – рабочие, фермеры, киббуцники, то есть люди, привыкшие к физическому труду. И «профсоюзы» дали отпор, надавав как следует нападавшим. Разочарованные неудачей молодчики вернулись в Яффо зализывать раны. Но проиграть бой, не означает покориться или простить. И ближе к обеду, отдохнувшие и воспрявшие духом бандиты, которых к этому времени стало значительно больше, решили отомстить. Но не «профсоюзам», которые к этому времени практически забыли о нападении, и продолжали весело отмечать Первомай, а ни в чем ни повинным и беззащитным евреям Яффо. И толпа погромщиков побежала по улице Аджами (сегодня это улица Йефет), избивая встречных евреев и громя их лавки и магазины.

            Не забывайте, это 1921-й год, еврейского государства еще не существует. Нет еще еврейской армии, нет и еврейской полиции, если не считать отдельных служащих.  И защищать евреев Яффо должна была британская полиция. В сущности, это и есть «британский мандат», то есть не только право на управление этой территорией, но обязанность соблюдать и защищать на ней порядок. Но британская армия и полиция в этот день просто «самоизолировались», уклоняясь от своих прямых обязанностей. И погромщики, почувствовав абсолютную безнаказанность и отсутствие какого-либо контроля со стороны властей, стали врываться в еврейские дома.

            В это время, когда еще не существовало Центров абсорбции, встречей и временным размещением еврейских репатриантов занималось несколько организаций. Они же финансировали так называемые «дома репатриантов» — «батей оле» или «батей холуцим».  Это были частные дома или даже квартиры, где проживали евреи-палестинцы, которые были готовы принять у себя репатриантов на некоторое время и помочь им с обустройством. Был такой дом и на улице Аджами, и проживала в нем семья выходцев из России – Дова и Иегуда Черкасские.  На самом деле это был даже не один дом, а три здания, по адресу Йефет 34. В одном из зданий проживали супруги Черкасские с тремя детьми, во втором был офис Хаима Файнберга, который занимался приемом репатриантов в яффском порту, а в третьем было устроено общежитие репатриантов.

семья Черкасских

            1-го мая 1921-го года «гостями» Черкасских были две семьи, приехавшие за пару дней до этого. Когда в Яффо начались беспорядки, спасаясь от погромщиков, во двор вбежало еще несколько десятков евреев – жителей Яффо и владельцев близлежащих лавок. Все они тщетно взывали к помощи британской полиции, но их призывы остались неуслышанными. Забаррикадировавшись во дворе, они с напряжением ждали своей участи. Когда погромщики начали ломиться, было ясно, что хлипкие ворота не выдержат напора. Часть евреев смогло укрыться в соседней французской больнице, но и там места было очень мало. И когда ворота не выдержали, бандиты, вооруженные ножами, железными прутьями и дубинками, ворвались во двор, круша и убивая все и всех. Ни одного полицейского или солдата поблизости не было. Шестеро арабских полицейских, которые должны были охранять «дом репатриантов», не только отказались выполнять свои прямые обязанности, но и помогли открыть ворота и вместе с погромщиками стали громить дом. 37-летняя Дова вместе со своим старшим сыном, которому ровно за день до этих событий исполнилось 13 лет, собрала мужчин и молодых ребят, и в течении 45 минут они сдерживали нападавших, в то время как ее муж Иегуда пытался спрятать немощных стариков и женщин с маленькими детьми. Евреи были брошены британскими властями на произвол судьбы. Как только погромщики ворвались во двор, в течение нескольких минут были убиты 11 человек из более чем 60-ти находившихся там, включая и супругов Черкасских.           Казалось, еще несколько минут и погромщики убьют всех, в том и числе и осиротевших детей Иегуды и Довы. Но, неожиданно во дворе послышались выстрелы, и сразу стало тихо. Перед погромщиками с пистолетом в руке стоял британский офицер. Один! Один, но в его глазах была видна такая сила и такой гнев, что погромщики мгновенно исчезли сквозь проломленные ворота.

Бейт Холуцим

            Этим офицером был майор Лайонелл Мансел Джун, военный комендант яффского порта. Он с самого начала погрома пытался бороться с бандитами, бросаясь от одной стычки к другой. Он уже спас еврейских торговцев на рынке, смог вывести в безопасное место тех, кто был спрятан арабскими соседями. Джун прибыл в «Бейт Халуц» как раз в тот момент, когда погромщики начали ломать двери комнат, в которых спрятались евреи после того, как 46 их товарищей были убиты или ранены. Лайонелл Джун спас много жизней в тот день. И об этом скромном герое будет мой рассказ.

Похороны жертв погрома 1-го мая 1921-го года

Герой и его сердце. Часть 2

 

              Когда Верховный комиссар Палестины Герберт Самуэль создал комиссию для расследования беспорядков 1-2 мая 1921-го, первым перед ней выступил майор ДжунК этому времени он уженаписал подробный отчет о произошедшим в тот день в Яффо, и помог восстановить для Комиссии точный график событийЛайонелл Джун показал, что находился в районе рынка Сук Аль Салахио (сегодня это Блошиный рынок Яффо), помогая найти убежища для спасшихся евреев, когда молодой человек, Нисель Розенберг, попросил его помочь спасти людей в доме новых репатриантовПрибежав на место и увидев весь ужас погрома Джун выстрелил несколько раз из своего пистолета в воздух. Испугавшись расправы толпа погромщиков разбежалась.

Джун описывал крики ужаса успевших спрятаться репатриантов, которые видели в нем своего спасителя. Позже Джун получил сообщение о том, что толпа бандитов пытается проникнуть в близлежащую французскую больницу, куда доставляли первых раненых, и ему удалось прогнать и этих погромщиковАрабы, проживавшие в соседних домах, рассказали ему о евреях, которых они прячут, и Джун спас их тоже. Позже Джуену рассказали о шести евреях, скрывающихся на крыше дома вквартале Аджами, и ему удалось спасти их за несколько минут до прибытия погромщиков. Отважный офицер также дал показания об арабах, которых он спас вечером того же дня, когда евреи пытались отомстить им.

2 мая в доме губернатора Яффо  был созван Чрезвычайный Комитет. Губернатор приказал майору Джуну предоставить 18 старых винтовок солдатам еврейского батальона в Тель-Авиве под командованием капитана Яффе, чтобы защитить город. Появление вооруженных еврейских солдат вызвало недовольство среди арабов, и они обвинили Джуна в сотрудничестве с евреями. (В письменном заявлении, представленном в Комиссию, Джуен пожаловался на плохое отношение к нему после беспорядков, и отсутствие поддержки со стороны своего начальства.) Ведь он принес винтовки по приказу губернатора, но последний не предпринял никаких шагов, чтобы воспрепятствовать слухами сплетнямМайор Джун писал в отчете, что ему угрожали, а через несколько дней после погрома его жена и дети, также проживавшие в Яффо, были закиданы камнями и получили легкие ранения. Он также рассказал, что его лодка без его ведома использовалась для сброса динамита в море, и арабы обвиняли его в сбросе арабских тел в море. В своем гневном письме он написал:

« Я естественно протестовал против этих ужасных обвинений и возражал против того, чтобы быть буфером для ошибок, допущенных другими.  И это, конечно, расстраивало определенных людей. Я готов принять удар, но не готов быть виноватым. Моя портовая полиция оказала мне наиболее ценную помощь, чтобы помочь мне остановить убийства и грабежи. Они также защищали 100 еврейских иммигрантов, которые находились в убежище возле набережной… странно сказать, что единственная часть города, защищенная от убийств и грабежей иммигрантов, находилась под охраной полицейской службы порта, подчиненной мне, и все же заместитель начальника полиции считает, что с ними плохо обращались, и они были переведены от меня .

Письмо, подписанное 183 евреями Тель-Авива и Яффо, было отправлено Верховному комиссару, в котором они благодарили майора Джуна и просили наградить его за храбрость. Через несколько дней после событий Шмуэль Тульковски, известный сионистский лидер, который работал с Хаимом Вейцманом над Декларацией Бальфура в 1917 году, написал комиссару:

« Правительство обязано поблагодарить майора Джуна, и только его за то, что вместо нескольких десятков убитых в Доме Репатриантов не было сотен. Потому, что это именномайор Джун, который в одиночестве и со значительным личным риском вошел в дом вскоре после того, как полиция ушла со своих постов, изгнал арабскую толпу и остановил бойню. Он не позволил оголтелой толпе ограбить или убить сотни новых жертв. Вот почему они сейчас пытаются всеми силами заставить правительство уволить его ».

 

Позже Тульковски в своих мемуарах рассказал, что до празднования Декларации Бальфура 2 ноября 1921 года, существовал страх перед еще одной вспышкой насилия, и майор Джун отвечал за защиту Тель-Авива. И что он сотрудничал с новой организацией Хагана (обороны — иврит) в ее подготовке и обучении. Кроме того, Тулковский рассекретил историю о готовящемся покушении наВерховного комиссара Герберта Самуэля, который прибыл в Яффо 30 июня 1920 года.  После получения сообщения о заговоре с целью убийства его самого, Тульковский получил информацию из различных источников о том, что готовится покушение на жизнь Верховного Комиссара. Тульковский связался с Менахемом Усишкиным (видным сионистским лидером), который тоже получил подобную информацию. Усишкин сказал ему, что сионистская организация, которая располагала собственными источниками информации, передала британским военным властям имена 10 членов убийц, присланных из Дамаска для казни Верховного комиссара.

Шмуэль Толстовский

Именно тогда Тульковский попросил своего друга, майора Джуна проверить у майора Джонсона(заместителя командующего полицией Палестины полковника Перси Брамли) в Иерусалиме, намерены ли власти действовать. Ответ состоял в том, что ничего не было сделано, и никаких шагов не предпринималось и никаких действий не готовится. Джонсон и Джун были приглашены в дом Тульковского, и Вейцману в Лондоне была составлена ​​телеграмма: « Возьми все необходимые средства для безопасного прибытия мекутан» (мекутан — по закону, по правилам,идиш). Джонсону было предложено отправить телеграмму из его иерусалимского офиса через телеграфный центр. Предполагалось, что Вейцман уведомит британское Министерство Иностранных Дел, поскольку он не доверял британским офицерам в Иерусалиме. Джонсон сначала отказался отправить телеграмму, и сделал это только после того, как Тульковский предупредил его, что, если что-нибудь случится с Гербертом Самуэлем, он, Тульковский, уведомит правительство, что майор Джонсон знал о заговоре.

            И 23 июня поступил из Лондона телеграмма-приказ генералу Булсу, главнокомандующему английскими войсками в Палестине, предпринять необходимые шаги для обеспечения безопасности Верховного Комиссара.

В тот же день приказ был отправлен и губернатору Яффо. Шмуэль Тульковский узнал об этом через час от работников телеграфа. Тульковский подошел к губернатору, который приказал, чтобы его заместитель, Кэмпбелл, был ответственным за все мероприятия по обеспечению безопасности Верховного Комиссара в Яффо и Тель-АвивеИменно Тульковски передал Кэмпбеллу имена членов террористической группы, готовившей покушение, и предложил помощь в планировании операции, поскольку знал, что Кэмпбелл не доверяет подчинявшейся ему арабской полиции. Тульковский также сообщил об этом доктору Дэвиду Эйдеру, главе Сионистскго Комитета Яффо. Давид Эйдеопопросил Авраама Шапира, командира отряда самообороны поселения Петах-Тиква, присоединиться к защите Герберта Самуэля.

Тульковский написал в своих мемуарах, что Давид Шапиро приехал к нему домой с майором Джуном, и они составили план действийЗаместителя губернатора Кемпбелла, попросили организовать наблюдение за подозреваемыми арабами и попытаться арестовать их. Тульковский также попросил своего друга Али Мустаакина (араба-христианина, сотрудничавшего с британской разведкой, а затем ставшего заместителем мэра Яффо) мобилизовать 300 своих людей для охраны маршрута из Яффы в Лиду (сегодня это город Лод), где Верховный Комиссар должен был сесть на поезд.

План состоял в том, чтобы подменить 12 арабских полицейских из подразделения порта Яффо12 бойцами еврейского батальона. Майор Джун поехал в Иерусалим и привез оттуда новые комплекты обмундирования для «подменной» команды. Шапиро должен был быть одет как капрал, с черной повязкой на руке.

Рано утром 30 июня1920-го года майор Джун приказал подчиненным ему арабским полицейским отправиться в Сидна Али, к северу от Тель-Авива, (сегодня это Герцелия Питуах) дляпоиска секретной еврейской радиостанции (придуманной). Вскоре после этого группа еврейских «полицейских» под командованием капрала Шапиро строем вошла в порт.

Отряд Давида Шапиро сопровождал Верховного Комиссара Герберта Самэля на протяжении всей церемонии его прибытия в Яффо. После церемонии все участники собрались в доме Тульковского, чтобы поднять бокал вина за успехДавид Шапиро сказал, что эта история будет звучать абсолютно безумно в будущем, и никто не поверит, что это могло произойти. Он предложил пойти к известному фотографу Аврааму Соскину, чтобы сделать снимок участников этих событий на будущее. Много лет спустя среди фотографий, сделанных во время церемонии прибытия Герберта Самуэля, был найден снимок, на котором были опознаны Давид Шапиро и майор Лайонелл Джун, охранявшие Комиссара.

Вот так английский майор, без приказов свыше, по собственному велению души, спас Верховного Комиссара Палестины Герберта Самуэля и десятки новых репатриантов от рук арабских бандитов. (И арабских граждан от рук еврейских мстителей).  Но на этом рано ставить точку в истории майора Лайонелла Джуна.

слева направо Шмуэль Тольковский, майор Джун, Герберт Самуэль и Давид Шапиро

Закончив свою службу в Палестине осенью 1924-го года, майор Джун не вернулся в Великобританию, а остался в Тель-Авиве. В короткой газетной статье отмечалось, что в начале 1925 года Джун был рекомендован Хаимом Вейцманом, позднее первым президентом Израиля, и Меером Дизенгофом, первым мэром Тель-Авива, на должность управляющего… первой еврейской судоходной компанией, Американской Палестинской линиейК сожалению, эта судоходная компания просуществовала около года. Всего три рейса из Нью-Йорка в Яффо. Но это были первые в истории пароходные рейсы, которые осуществлялись под еврейским флагом.

            Вскоре после закрытия компании, всего шесть месяцев спустя, Лайонелл Джун создал компанию, которая распространяла счетчики такси по всему Ближнему Востоку. В апреле 1929 года он был управляющим павильона автомобилей на  «Левнтской выставке», открывшейся в Тель-Авиве.

Флаг Американо-Палестинских линий — первой еврейской судоходной компании

В 1930 году Джун был уволен из британского армии в запас, но во время Второй Мировой войны его снова мобилизовали, присвоив звание полговника. Он служил в разведке в Египте и умер 1 июля 1943 года в возрасте 64 лет. Обстоятельства его смерти неизвестны. Полковник Лайонелл Манселл Джун похоронен на Гелиопольском британском военном кладбище. Простой надгробный камень, с датой рождения и смерти не может рассказать  необычную историю его жизни.

А ведь и я рассказал самую малость… Продолжение следует

Один день в ноябре!

Через несколько часов государство Израиль начнет праздновать очередную, 72-ю годовщину своей Независимости!
В эти дни публикуется много рассказов о том, как это происходило!
Но мне хочется рассказать об одном не менее важном событии, которое произошло за полгода до объявления Независимости Израиля.
В ноябре 1947-го года.
В тот ноябрьский день, два джентльмена, разделенные тысячами километров, в одно и тоже время совершали совершенно одинаковые действия, даже не подозревая об этом. Каждый из них стоял у зеркала, в сотый раз придирчиво оглядывая свой костюм, в сотый поправляя туго затянутый галстук, вытягивая из плотной петли еще миллиметр-два.  И снова и снова придирчивый взгляд медленно изучал отражение в зеркале, начиная с отполированных туфель, в которые можно было смотреться как и в большое зеркало, и заканчивая треугольничком  платка, выглядывающего из нагрудного кармана пиджака.
Они не были знакомы лично, но знали о существовании друг друга. И несмотря на тысячи километров, которые их разделяли в эту минуту, объединяло их волнение, предшествующее одному и тому же событию. Так что, вполне можно было сказать, что это ожидаемое волнующее событие и объединяло их.
Один из них находился в деревне Лейк Саксес на острове Лонг Айленд, второй – на берегу Мертвого Моря. Первый – бывший Министр Иностранных Дел Бразилии Освальдо Аранья, представляющий эту страну в ООН. Второй – Давид Бен-Гурион, председатель Еврейского агентства Эрец Исраэль.


Освальдо Аранья
В этот день, 29-го ноября 1947-го года была назначена очередная сессия Генеральной Ассамблеи ООН, на которой планировалось голосование по 181-й резолюции. Резолюции о создании на Ближнем Востоке двух новых государств – еврейского и арабского. На Лонг Айленде моросил дождь. Промозглый осенний ветер дул с океанского побережья, заставляя вибрировать окна старого здания компании «Сперри Джайроскоп», в котором временно расположился головной офис Организации Объединенных Наций. Освальдо Аранья еще раз оглядел себя в зеркало, и, выглянув в окно своего кабинета на втором этаже тающий в тумане Нью-Йорк, отправился в «большой зал». Сегодня была очередь Бразилии и сегодняшнюю сессию должен был вести именно он.
Выйдя в зал, Освальдо переговорил с техниками по звуку, убедившись, что аппаратура исправна и разрешил офицеру безопасности пропустить в зал прессу. Через полчаса зал заполнился людьми. Освальдо Аранья встал из-за стола председателя и слегка кашлянул в микрофон. Зал откликнулся многократно усиленным эхо. Сотрудник Ассамблеи поставил перед ним небольшую корзинку в которой лежало 56 отпечатанных листков. В течении ближайших минут 56 государств – членов ООН, должны были решить судьбу еврейского и арабского государств.
«…революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась» * Нет, свою речь Андрей Громыко начал иными словами, но смысл они несли примерно тот же. Речь была короткой, потому что должны были выступить еще и представители Великобритании и США. И вот Освальдо Арания  пододвинул поближе корзинку с 56-ю листками.
«Афганистан? – Нет!….»
Тридцать три государства проголосовали «за», тринадцать – «против» и десять воздержались. Сначала голосование проходило спокойно, но на двадцать второй минуте, когда представитель Франции проголосовал «за», зал взорвался аплодисментами.  На этой минуте не выдержал и Моше Шарет, который в качестве почетного гостя сидел прямо за столом выступающих, и по его щеке прокатилась слеза.
Но мы забыли о втором джентльмене…   В это же самое время в своей комнате в гостинице «Калия» на берегу Мертвого моря Давид Бен-Гурион нервно ходил из угла в угол, слушая радио.

Давид Бен-Гурион

«Гватемала? – Да!»  Четыре шага до окна, поворот…
«Великобритания? – «Воздерживается!» Четыре шага до кровати, поворот…
Когда окончилось голосование, Бен-Гурион открыл дверь в коридор. Там стояла полная тишина.  «Не может быть?» — думал он. Не может быть, чтобы никому не было интересно будущее еврейского государства. И вдруг с первого этажа послышался громкий смех и зазвучала музыка.  Будущий премьер спустился в зал ресторана и с восторгом увидел множество людей, танцующих от радости.  В этот день запасы спиртного гостиницы «Калия» были существенно опустошены.


гостиница «Калия»

Но ведь была причина – большинством с перевесом в двадцать голосов, мировое сообщество решило: «Еврейскому государству – быть!»
Впереди еще было 14-е мая, впереди еще была тяжелейшая война за независимость, война за существование, потом еще война и еще… Но в тот ноябрьский день началась новая эра – эра государства евреев, государства Израиль. И у истоков этой эры стояли два джентльмена – Давид Бен-Гурион и Освальдо Аранья.

* Из выступления В. И. Ленина на заседании Петроградского совета 25 октября 1917-го года

Лебн цу геденкен!

Мотке Любарчик был сапожником. Ну, а если быть совсем честным, то был он сандляром*. Сапоги Мотке делать не умел, но сандалии у него получались вполне сносные. То есть, их можно было носить. Но сколько пар сандалий нужно небольшому еврейскому местечку, расположенному в трех шагах от Балтийского моря? Юные «бурвайсы*» носились по пыльным улицам Холерова босяком до первого льда, а солидные «жилетки*» ходили в сапогах, надевая по субботам скрипучие, как старая цыганка, штиблеты по последней краковской моде. Сандалии – обувь летняя, а что за лето в Холерове*? (Ну никак не привыкнут евреи к новому названию. «Холера ясна» — это понятно, а кто такой Владислав, знали далеко не все. *) Лето в Холерове короткое – три дождя, две лужи, и вот тебе Рошашуне*. А там молодое вино и «белые мухи*». Реб Мендель говорит… а реб Мендель всегда знает, что говорит – он был самым образованным из евреев Холерова, он учился в Вене и был лично знаком с самим гаоном из Рогачева…, так вот, реб Мендель говорит, что холеровские евреи – самые северные евреи в Польше, а, может быть, и даже во всей Европе. И даже Яцек, местный почтальон, называл холеровских не иначе, как полярными евреями, пугая местную детвору белыми медведями.

И ходить бы Любарчику самому босяком, если бы не был бы он еще и «меламедом*» …

Покойный дед его, Зелиг Любарчик, с трех лет заставлял его учиться. В тринадцать, на бармицву*, дед сделал Мотке подарок. Еще за пару месяцев до дня рождения, старый Зелиг, закатывая глаза и цокая языком, с трагическим придыханием восторженно говорил о том, какой необыкновенный подарок готовит он старшему внуку. Он утверждал, что все холеровские мальчишки «дер тринкен ин зайер эйген шпейхен фин кена*», узнав, какой именно подарок получит его внук. Дед с таким воодушевлением говорил об этом, что со стороны казалось, что не дарит подарок, а получает его сам.

А Мотке все гадал – что же за подарок готовит ему дед? Может это будет золотой брегет с музыкой? Может быть… нееее… ну, все-таки…  может дед подарит ему коня? КОНЯ?

Так в тягостных раздумьях и сладостных догадках, прошли два месяца. И в самый день рождения, вскочив с кровати спозаранку, Мотке бросился на двор, вертя своей рыжей головой, как флюгер на северном ветру. Он искал глазами коня. Но ни коня, ни, даже, жеребенка во дворе он не увидел. Зато увидел деда…  без коня.

Дед сидел на скамейке в тени, под старой, почти засохшей яблоней, и оживленно беседовал с каким-то незнакомым мужчиной. Одетый в хороший костюм (то, что костюм хороший, было понятно даже мальчику) с жилеткой!!, обутый в настоящие непыльные туфли, а не в сапоги, незнакомец стоял, прислонившись к стволу яблони в том самом месте, где всего несколько дней назад Мотке вырезал две буквы – «пей» и «бет» *. Фейга-Блюма, черноволосая красавица, живущая через две улицы, в последнее время все чаще и чаще пробуждала в юношеском сердце незнакомые ему доселе чувства.

Дед, заприметив зорким взглядом растерянного внука, подозвал его поближе.

— Мотке, это реб Элиягу! Он приехал из Варшавы и будет тебя учить,- дед явно ожидал восторга или какой-либо иной, но не менее бурной реакции. А Мотке понял, что ни коня, ни часов ему не видать.  Его подарок на совершеннолетие назывался «реб Элиягу».

В честь праздника, в этот день заниматься с учителем Мотке так и не начал. Но уже на следующее утро отец разбудил мальчика на час раньше обычного. За окном еще было темно, но на столе уже лежала пачка чистых листов бумаги, клубился пар на стаканом горячего чая и его новый учитель в полголоса о чем-то переговаривался с отцом.

С этого дня Мотке занимался ежедневно – утром, до школы и вечером, после выполнения домашнего задания, которое тоже частенько проверял реб Элиягу.  Поначалу было тяжело и скучно и Мотке даже засыпал на школьных уроках, но, постепенно, он привык и учеба становилась все более увлекательной. Реб Элиягу был замечательным учителем. С ним Мотке открыл необъятный мир еврейской мудрости, погружаясь в историю «народа Книги*», и в этом погружении его проводником была сама Великая Книга*.

А ребе рассказывал мальчику и о Великой Римской империи, и о Византии, о халдеях и финикийцах, и еще о многом таком, чему его никогда бы не научили в школе. И теперь уже и сам Мотке пересказывал эти истории своим друзьям и одноклассникам, за что и заслужил прозвище «меламед» — учитель.

Полгода реб Элиягу жил в доме Любарчиков. И когда через шесть месяцев пришло время его отъезда, Мотке понял, что теряет не только учителя – он теряет друга. А еще Мотке действительно оценил подарок деда.  За время обучения мальчик научился читать на иврите и, даже, стал немного читать на немецком. Учитель выписал для него книги, и с ними Мотке проводил все свободное время. (Хотя Фейга-Блюма не переставала будоражить его юношескую душу).

Через три года холеровские евреи называли Мотке не иначе, как «хухэм».

 

 

 

* Сандляр – сапожник, иврит.

* бурвайс – босяк, идиш.

* »жилетки» — зажиточные люди, те, кто имел деньги на костюм с жилеткой.

* Холерова – старое название Владиславова.

* Рошашуне – «Рош Ашана», идиш, еврейский Новый год.

* белые мухи – снежинки.

* гаон из Рогачева — Раввин Йосеф бар Эфраим-Фишл Розин (Рогачевер;      1858—1936 гг.) — выдающийся законоучитель и комментатор Писания.

* меламед – учитель, идиш.

* бармицва – тринадцатилетие, возраст совершеннолетия еврейских мальчиков

* утонут в собственной слюне от зависти, идиш, поговорка.

* брегет – карманные часы-“луковица”, по имени Авраама-Луи Бреге, создателя этой марки часов.

* народ Книги – одно из названий еврейского народа

* Великая Книга – Тора

* хухэм или хахам – мудрец, идиш

 

 

                                                            2

И была свадьба и были дети. Как все еврейские свадьбы, она была веселой. И как все еврейские семьи Мотке и Фейга родили много детей. Ну, как много – восемь.  А в 39-м у них уже было 5 внуков. И иногда Мотке все еще делал сандалии. Но времени на сандалии у него почти не было – Мотке уже два поколения выучил. Теперь к «холеровскому хухему» привозили учиться мальчиков за 100 верст. В первые годы он считал… Сто учеников, двести. Потом перестал. Фейга-Блюма научилась готовить на целую ораву, ведь ученики, чаще всего, питались у нее дома. Сначала она переживала за своих девочек, но Мотке всегда находил какие-то особенные слова к своим мальчикам. Такие слова, что за женихами, которые учились у Мотке «щадхеним» * приезжали даже из Галиции и Бессарабии.

Слава «холеровского хухема» бежала впереди него семимильными шагами. Фу, какая глупая фраза. Как можно бежать впереди того, кто целыми днями сидит на своем высоком стуле в классе, который построили в Холерово возле синагоги его первые ученики.

А потом пришла война.

Война всегда приходит внезапно. И всегда кажется, что это нас не затронет. Немцы воюют с англичанами – причем тут поляки? Немцы воюют с поляками – причем тут евреи? Немцы – культурная и интеллигентная нация, они ничего плохого нам, евреям, не сделают. У нас даже языки похожи.

Сначала соседи рассказали, что эсэсовцы убили Аарона – сына шойхета* Гринберга. Где-то далеко, на западе. Аарончик – рыжий смышлёный юноша, один из лучших учеников Мотке. Погиб он вместе с молодой женой, которую в Холерово почти не знали.

Потом таких грустных сообщений становилось все больше, и грустные страшные письма приходили все чаще.  Но небо обрушилось, когда соседи его старшей дочери, жившей с мужем и детьми в Варшаве, прислали письмо…   Что делать с вещами, оставшимися от семьи?

— Ой, Готеню*… — тихо сказал Мотке и в этот день отменил занятия в «хедере».

Когда на следующий день Мотке вошел в класс, все мальчики заметили, как он постарел за одну ночь. Он сгорбился, как будто на его плечи легла гора. Он… потух. Урок прошел без единой шутки, и так еще никогда не проходили уроки Мотке.

— Ой, Готеню, — сказал Мотке, когда пришло письмо о смерти его сына. И отменил занятия на неделю. Через три дня, когда жена и младшие перестали плакать, он повторил: «ой, Готеню! Мир музн лебн. Лебн цу геденкен!» *

А через неделю во Владиславов пришли немцы. На самом деле, немцев было немного – трое или четверо.  Но с ними пришли поляки, одетые в черную форму, вооруженные немецкими винтовками. Всех евреев Владиславова согнали на площадь, и немецкий офицер сказал:

— собираться запрещено!

— в синагогу ходить запрещено!

— в хедер ходить запрещено!

— сдать все золото и серебро!

Офицер говорил что-то еще.  Но в виске у Мотке билась вена и голос в голове повторял – «Жить, чтобы помнить!» Когда офицер замолчал, и поляки щелкающими, как удар кнута, голосами начали разгонять евреев, все обратились к Мотке.

— идн, мир музн фолген зей. Эс вет зейн шлехт фар аундз, обер Гот вет ништ лозн эпес цу пасирн цу аундз.

И когда евреи разошлись, уже тихо сам себе Мотке сказал: «Жить, чтобы помнить!»

Когда похолодало и пошел дождь, немцы отдали приказ – всем взять только ценные вещи и документы и идти на станцию. До станции было верст 20, но шли пешком, с детьми и чемоданами. Лошадей и телеги забрали польские полицейские.

Останавливаться было нельзя. Шел проливной дождь, дорогу размыло, грязь не позволяла идти. Люди падали, а пьяные поляки стрелял в воздух и заставляли идти дальше, идти быстрее.

Когда упала Фейга, Мотке подбежал и попытался ее поднять. Но поляки прикладами отогнали его в сторону и начали считать… один, два, три, четыре, пять… Потом кто-то из них выстрелил. Фейга, его любимая Фейга лежала в грязи, и дождь смывал кровь с ее лица…

«Лебн цу геденкен!» Жить, чтобы помнить!

На станции их загнали в вагоны. И закрыли. Ни еды, ни туалетов. Вагоны протекали, но никуда не ехали. Вокруг слышны были крики, выстрелы, но вагоны стояли.  Вагоны стояли несколько дней – никто не знал, сколько…

«Лебн цу геденкен!» Жить, чтобы помнить!

Потом они поехали.  Уже никто в вагонах не разговаривал.  Тихо, шепотом, передавали из угла вагона в другой угол:» Умерла жена Левинштейна, умер старый Ицхак, умерла дочка Бергера, умер, умерла, умер, умерла…»

Когда вагоны приехали, дождь уже закончился. Людей стали выгонять из вагонов на какой-то перрон, солнце слепило и люди, проведшие в темноте вагона несколько дней, выходили как слепые.

Треблинка – было написано над перроном.

Потом всех разделили.  Женщин, детей, мужчин. Мотке снова увидел своего сына Хаима и поразился – 16-летний мальчик был полностью седой!  В вагон он вошел брюнетом, а вышел – седым.  Когда им удалось приблизиться друг к другу, Хаимке разрыдался.  В вагоне погибли два внука – дети Якова, старшего сына Мотке.  Где сам Яков и его жена Хаим не знал.

«Лебн цу геденкен!» Жить, чтобы помнить!

Хаима забрали через день.  К этому времени Мотке уже знал, что и жену Якова и двух его дочерей забрали туда, где из труб день и ночь идет дым. Никто не спрашивал, что там происходит. Очень быстро в Треблинке все узнают правду…

«Лебн цу геденкен!» Жить, чтобы помнить!

Потом забрали Геню, последнюю из оставшихся в живых дочерей Мотке.

«Лебн цу геденкен!» Жить, чтобы помнить!

Оставались два сына – Давид и Срулик.  Давид был очень сильным.  Он работал. А Срулик без очков почти ничего не видел. И как он не хранил очки – они все-таки разбились. И тогда его тоже забрали.

«Лебн цу геденкен!» Жить, чтобы помнить!

В это время уже во многих бараках знали про Мотке – «холеровский хухем», оказывается, был известен далеко за пределами местечка. И к нему стали приходить люди. Поговорить, или просто помолчать и послушать. Мотке умел находить слова. И его слова давали надежду. А здесь, в Треблинке, у людей уже не оставалось сил, не оставалось достоинства, оставались только слова и надежда.

Видимо и немцы узнали про Мотке. И его не трогали…

Давид смог прожить в Треблинке долго. Но пришел и его день.

Мотке узнал об этом вечером.

«Лебн цу геденкен!» Жить, чтобы помнить!

В Треблинке очень быстро все узнают правду. И Треблинка знала, что «холеровский хухем» потерял всю свою семью.  Кто-то приходил к нему в барак, чтобы выразить свою скорбь. А кто-то приходил, что высказать злость.

— Ну, что ты теперь скажешь, хухем? Тебе еще есть ради чего жить? – злились они. » Где теперь твой Бог? Если он есть, твой Бог, он должен просить у нас прощения, со слезами и на коленях!» — говорили они.

«Лебн цу геденкен!» Жить, чтобы помнить!

В день, когда пришла Красная Армия, очень приятно пахло из леса. Запах травы заглушал уже ставшим привычным сладковатый запах из труб.

Когда солдаты вошли в 4-й барак, на нарах оставалось всего несколько человек. С трудом навстречу солдатам поднялся худой старик. Шаркающей походкой, почти не отрывая от земляного обутых в деревянные колодки ног, он подошел к ним, рассматривая в полумраке барака их лица.

«Лебн цу геденкен!» — прошептал он беззубым ртом.

— что он сказал? – стали спрашивать друг друга солдаты, подхватив старика под руки и выводя на улицу.  На улице старик прошептал свои слова снова.

— Жить, чтобы помнить!» — перевел его слова один из солдат, смуглый и курчавый, с большим горбатым носом.

В 1948-м году Мордехай приехал в Израиль. Когда его спросили, что он собирается делать, он ответил:

— Жить, чтобы помнить!

 

Рассказ записан со слов одного из учеников Мордехая. Некоторые имена изменены.

 

 

 

 

 

 

*щадхен – сваты

*шойхет – резник, тот, кто режет мясо по правилам кашрута

* Готеню – Боже мой

* Мир музн лебн. Лебн, цу геденкен!» мы должны жить. Жить, чтобы помнить

* евреи, мы должны их слушаться.  Нам будет плохо, но Бог не позволит чтобы с нами что-то случилось

*

Призрачный город. часть 2

«Яффская команда» — это был очень необычный отряд. Сегодня уже никто не вспомнит, кому именно принадлежала идея создания подобного отряда. Но среди первых были члены семьи Шошани – браться Саадия, Йосеф и Менахем и их сестра Белла. Старший из братьев – Саадия и был первым командиром отряда. Команда была создана не в дни эвакуации, а еще в 1913-м году. И старшеклассники 13-го года к 17-му были уже вполне самостоятельными и успешными людьми. Саадия Шошани, которому в 1917-м было уже 28 лет, был удачливым бизнесменом и одним из заместителей мэра – Меира Дизенгофа. Ицхак Ольшанский уже работал в городском суде и со временем стал его председателем. Нахум Гутман, к тому времени уже, откупившись от турецкой армии, прятался на чердаке дома терпимости в Яффо и помогал снабжать отряд оружием.

משפחת שושני- סעדיה, אחיו יוסף ומנחם ואחותו בלה

справа налево — Саадия, Йосеф, Белла и Менахем Шошани

С объявлением эвакуации жителей Тель-Авива, десять из членов отряда было решено оставить в городе для охраны имущества. Остальные участники «яффской команды» охраняли депортированных. Ведь дорога иногда занимала несколько дней, а желающих поживиться за счет евреев было предостаточно. Но уже в самые первые дни, к десятке из команды присоединилось еще несколько человек. Среди них были, например, братья Вилли и Адольф Миленс, циркачи, бежавшие из немецкого цирка, и поселившиеся в доме скрипача и преподавателя музыки Моше Хопенко, который аккомпанировал им во время выступлений.

Членами отряда были Миша Черток (Моше Шарет – будущий первый министр иностранных дел и премьер-министр Израиля), Элиягу Голомб, создатель отрядов «Оборона» (Хагана), Дов Хоз, Авраам Айзенштейн (Альдеми) – учитель гимназии, братья Свердловы – Давид и Аарон, будущий мэр города Рамат Гана Авраам Криници, Иекутиель Бээров, Шломо Пахтер и другие. Еще в 1913-м году, когда отряд только создавался, его члены приняли особый кодекс – за каждым членом отряда сохранялось право выбора религии, политических мировоззрений и объединяло их лишь одно – защита жителей Тель-Авива и Яффо. В отряд принимали выпускников гимназии, учащихся выпускного класса и, в редких исключительных случаях, учеников двух последних классов.

Еще в 1915-м году в отряде начались споры – идти ли служить в турецкую армию или нет? Миша Черток и Дов Хоз были за то, чтобы идти в турецкую армию. Прежде всего для того, чтобы получить военное обучение и тренировку.  Элиягу Голомб был среди «метнагдим» — среди несогласных. И основным доводом несогласных была необходимость постоянной защиты евреев Палестины.

1600149235

турецкие офицеры возле Тель-Авива

Ребята из группы задолго до эвакуации начали вооружаться. Они покупали оружие у арабских и еврейских торговцев, а с началом боев на Синае и в Негеве, поставщиками трофейного оружия становятся бедуины. Авраам Криници, который был управляющим на оружейном заводе в Дамаске, помогал снабжать отряд патронами, а Наум Пепер, который был строительным подрядчиком и строил дороги для турецких властей, снабжал отряд взрывчаткой. Учитель химии Меир Винник обучал членов отряда, как делать взрывчатку из подручных материалов. Члены отряда уходили далеко за город, в дюны, и там тренировались во владении оружием и учились взрывному делу. Так как среди них не было саперов, просто чудо, что никто не пострадал во время этих тренировок.

И вот пришел тот день, когда все полученные знания могли послужить делу. Всем было понятно, что как только евреи оставят Тель-Авив, «соседи» займутся мародерством. Не исключалось и то, что арабы попытаются ограбить депортированных в дороге или в их временных лагерях. И «яффская команда» взяла на себя все заботы по охране оставленного города и сопровождения депортированных евреев.

Ицхак Ольшански потом рассказывал:» Когда мы решили остаться для охраны города, возникло много вопросов. Например – как питаться? Я предложил, пока не поздно, догнать телеги депортированных и попросить(взять) у них еду. Но Альдеми меня остановил и сказал, что это недопустимо. И он сам пошел к Дизенгофу и Бецалелю Яффе (члену городского совета) и выпросил у них мешок муки. Потом мы решили, что проще всего нам будет прятаться в гимназии, тем более что там была кухня и пекарня.»

Город опустел. Турецкие власти знали, что в городе осталось несколько молодых людей для охраны имущества, но на данном этапе они этому не препятствовали. И молодые «командос» патрулировали город вполне открыто. Но и проблемы у них тоже были.  Перед уходом из города Меир Дизенгоф приказал выключить систему водоснабжения. А вода ребятам была необходима. И они забрались на здание городского совета на бульваре Ротшильд, где находились баки напорной системы, и самостоятельно включили водоснабжение. На кухне в гимназии из кранов полилась вода. Но она полилась и из кранов, которые граждане второпях оставили открытыми. И в скором времени молодые охранники увидели, что из-под дверей некоторых домов льется вода.

5489773e7304b

гимназия «Герцлия»

 

Rotshild blvd 1910

бульвар Ротшильд, 1910й год Вдали видно здание городского совета и на нем баки водонапорной системы

Но, видимо, Меир Дизенгоф предусматривал, что нечто подобное могло случиться. И еще до того, как жители оставили город, он приказал, чтобы ключи от оставленных домов сдали ему. И Альдеми в одиночку пешком отправился в Петах Тикву, где в это время остановился Дизенгоф по дороге в Кфар Саву. Там он объяснил мэру ситуацию и взял у него ключи. В тот же ребята прошли по домам и закрыли краны. Но обходя дома, они нашли и оставленную еду. Альдеми рассказал потом, что нашли оливки, банки с маринованными огурцами и помидорами, банки с вареньем. Но самый приятный сюрприз их ожидал в доме господина Барского, который был владельцем виноградников в Гадере. В его доме был небольшой винный погреб, который он, по понятным причинам, не успел вывезти. Потом Барский очень сердился, но его вино доставило немало приятных минут «яффской команде».

После того, как последний житель Тель-Авива официально оставил город, турецкие полицейские обнесли его забором из колючей проволоки. Было оставлено два прохода, возле которых дежурили жандармы. Но, оказалось, что этих жандармов хорошо знает Нахум Гутман, и, пообещав подкармливать их, будущий художник заручился их поддержкой. На самом деле эти жандармы даже были рады, что в городе остались ребята – это избавляло их от необходимости патрулировать город.

Несколькими неделями раньше Порта назначила нового генерального прокурора в центральный округ.  Понимая, что прокурору где-то надо жить, Дизенгоф и Шлуш предложили ему во временное пользование один из оставленных домов в Тель-Авиве. Судя по всему, это был дом самого Йосефа-Элиягу Шлуша на улице Герцль, единственный трехэтажный дом в городе. Прокурор согласился на такой «подарок», и согласился на такую мелкую ответную услугу, как прикрывать членов «яффской команды». И он действительно их  прикрывал – несколько раз, когда ребят останавливала полиция, прокурор освобождал их из-под стражи, утверждая, что это прислуга его дома в Тель-Авиве.

Но, все-таки, главным в Яффо был военный комендант Джамаль Паха. Новый прокурор и комендант как-то сразу не поладили друг с другом. Когда коменданту понадобились 400 кроватей для военного госпиталя, он послал солдат в Тель-Авив, пройтись по оставленным домам и изъять там кровати. Ребята из отряда охраны узнали об этом заранее, благодаря своим связям с офицерами турецкой армии. Узнав, они опечатали часть домов печатью Меира Дизенгофа, и предупредили прокурора. Прокурор, в свою очередь, считая себя хозяином Тель-Авива, вообще не позволил солдатам обыскивать дома.  «Яффская команда» праздновала победу. Но рано…

Чувствуя свою безграничную власть, прокурор решил сам «обследовать» оставленные тельавивские дома. Чтобы ему не мешали молодые охранники, он устроил на них облаву. Тогда ребята, зная о конфликте между прокурором и комендантом, просто пожаловались последнему. При этом турецкие охранники, которых тоже достал прокурор, подтвердили, что еврейские ребята работали прислугой в его доме, и прокурор просто не хочет им платить и поэтому велел не пускать их за забор города.

Кончилось это тем, что прокурору было велено выселиться из Тель-Авива, местных охранников поменяли на солдат регулярной армии, а «яффской команде» было позволено приходить в город и проверять, что в оставленном городе все в порядке.

А город был совсем пустой. Нахум Гутман вспоминает, что если кто-то чихал на углу Нахалат Беньямин и Грузенберг, то его было слышно на Ротшильд. Но и чихать в городе было некому. Даже турецкие солдаты жили не в домах, а в палатках за забором. Единственный, кто жил в городе, был их командир, который занял небольшую квартиру на Морской улице. Но призрачный город пугал даже видавшего виды офицера, и очень часто он оставался ночевать либо в Яффо, либо в солдатских палатках.

та

Нахум Гутман. «Пустой город»

После Рош Ха-шана в городе не осталось даже бродячих собак и кошек. Нет, никто их не ел. Просто и они покинули безлюдный город.

16-го ноября 1917-го года британские войска под командованием генерала Алленби подошли к Тель-Авиву. Турецкие солдаты, допив свой крепкий турецкий кофе, сложили оружие у ног лошадей офицеров и вернулись в свои палатки.

18-го ноября того же года евреям было позволено вернуться в свой город. Начиналась новая эпоха!

возвращение жителей Тель-Авива

* СКАД – или «Аль Хусейн» — советские ракеты 8К14 комплекса 9К72 «Эльбрус». Ракета       широко применялась иракской армией против Израиля войны в Персидском      заливе 1991 года.

* Саддам Хусейн – президент Ирака.

*ХАМАС — Харакат аль-мукавама аль-исламиййа» арабский («Исламское движение       сопротивления») – террористическая организация, правящая в секторе Газа.

* гимназия «Герцелия» — первая школа Тель-Авива, первое в мире учебное заведение,        где преподавание всех предметов велось на языке иврит.

*халука – распределение, иврит. Деньги, которые собирали евреи диаспоры для     помощи евреям Палестины.

*бакшиш – взятка, турецкий.

* сарайя – дворец, турецкий. В данном случае дворец губернатора Яффо.

*Рош Ха-шана – еврейский новый год, обычно – в сентябре

* Морская улица – сегодня улица Алленби

Призрачный город. часть 1

«Город без перерыва» ушел на перерыв. Пешеходов мало. На бульваре Ротшильд есть свободные места на сине-белой парковке. На набережной людей чуть больше. Слышу, как две немолодые дамы успокаивают друг друга:» … тут же йод, а йод убивает микробов!». И взяв друг друга под руку, чтобы порывы ветра не сбили с ног, пошли дальше.

Возле аптек и магазинов стоят люди, словно деревья в лесу. На расстоянии. Можно пройти сто метров и не встретить человека.  Для Тель-Авива пройти сто метров по тротуару в одиночестве – это мертвый город. Город ушел на перерыв.  Даже старожилы не помнят такого. Даже во время войны такого не было. Ни в одну войну. Ни в 1991-м, когда на город падали «СКАДы» Саддама Хусейна, ни потом, во время войн с ХАМАСом в 2008-9-м, в 2012-м и в 2014-м. Улицы Тель-Авива никогда не были столь тихими, а городские кафе – столь пустыми.

И все-таки в истории Тель-Авива такая ситуация уже была. И именно о ней я и собираюсь вам рассказать.

28 июня 1914 года девятнадцатилетний гимназист, боснийский серб Гаврило Принцип, член террористического подполья, убил наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену Софию Хотек во время их визита в Сараево. Это кровавое событие послужило формальным поводом для начала одной из самых кровопролитный и масштабных войн человечества – Первой Мировой войны. И несмотря на то, что Сараево очень далеко от Святой земли, эти события отразились и тут.  Ровно через месяц после убийства эрцгерцога, 28-го июля Австро-Венгрия объявляет Сербии войну. Германия объявляет России войну 1-го августа, а Франции – 3-го августа 1914-го года. Первая Мировая началась!

1024px-Franz_ferdinand

эрцгерцог Франц Фердинанд

Проблемы в Палестине началась еще до того, как Турция включилась в войну.  И, как всегда, первым делом война отразилась на банках – вкладчики поспешили забрать свои деньги. Так как денег, конечно же, не хватало, власти объявляют мораторий на извлечение денег.

Тель-Авив замирает. Нет строительства, даже ремонты зданий прекратились. Практически не работает почта. Многочисленные ученики гимназии «Герцелия» оказались оторванными от своих семей, живущих за границей. Перестала приходить денежная помощь от евреев диаспоры – «халука» — что отразилось на материальном положении наименее защищённых слоев еврейского населения. Очень поднялись цены на продовольствие. В первые же дни августа 1914-го года, когда всем стало понятно, что это не просто мелкий конфликт, а полномасштабная война, в Тель-Авиве создается специальный кризисный комитет, целью которого было создание условий выживания.  Первое задание, которым этот комитет сам себя «озадачил» было снабжение жителей города хлебом. Комитет закупает муку, и, чтобы избежать воровства и обмана, сам создает пекарню, на которой этот хлеб выпекается. Пекарня эта находилась на улице Герцль и называлась ״לחם 153״- «Хлеб 153». Почему 153? Дело в том, что из одного стандартного мешка муки получалось 153 буханки хлеба.

Кроме вновь созданного кризисного комитета, помощь жителям Тель-Авива оказывал и городской комитет под руководством мэра Меира Дизенгофа. Так как большинство предприятий и мастерских в Тель-Авиве и Яффо закрылись, городской комитет создал рабочие бригады, которые строили дороги и тротуары, занимались подготовкой земельных участков под застройку. За это комитет платил специальными талонами на продовольствие, кроме того, деньги на оплату этих работ выделил Еврейский комитет и Земельная компания.

В это время уже и турецкие власти понимали, что не смогут оставаться в стороне от войны. Были повышены налоги, мужчин стали забирать на различные армейские работы. Кризисный комитет вынужден был помогать и их семьям.

В октябре 1914-го года Турция вступила в войну. И сразу появилась новая проблема – в Палестине проживало множество евреев, не имевших турецкого гражданства. Более того, значительная часть из этих евреев была гражданами стран, противников Турции в этой войне. И им всем в срочном порядке пришлось решать эту проблему. Кому-то удалось вернуться домой, кому-то удалось получить гражданство иной страны, которое позволяло остаться в Палестине, например – австрийское. Некоторые молодые мужчины пошли добровольцами в турецкую армию, что давало их семьям некоторую защиту. Таких было совсем немного, прежде всего потому, что условия службы в турецкой армии были практически невыносимыми.

Хахам-баши, главный раввин Константинополя, Хаим Нахум прислал телеграмму, в которой призывал евреев Палестины принять турецкое гражданство. Если можно перевести слово, которое означало этот процесс на русский язык, то называлось бы это «оттманство». Среди первых в этом были Меир Дизенгоф, Йосеф-Элиягу Шлуш, рабби Узиель и другие. В Яффо турецкие власти создали специальную комиссию, которая рассматривала такие просьбы. Даже евреи из России, одев на голову красные фески – тарбуши – тоже стояли в очереди за «гражданством».

Но все это закончилось очень быстро.  17-го декабря 1914-го года пришел «черный четверг». На улицы палестинских городов вышли отряды турецкой полиции. Они проверяли дом за домом, и всех тех, у кого не оказалось турецкого гражданства, под конвоем препроводили в порт Яффо. Все это было проделано довольно грубо, без сантиментов, без соблюдения элементарных гражданских прав.

Меир Дизенгоф и Йосеф-Элиягу Шлуш немедленно обратились к начальнику турецкой полиции за разъяснением. Но тот сослался на приказ Ахмеда Джамаль Пахи. И полицейские продолжали арестовывать евреев без гражданства. Несколько сот таких арестованных скопилось в армянском монастыре Яффо, и итальянский грузопассажирский корабль, на борт которого силой погрузили 750 евреев, отправляется в Александрию. Именно в Александрии создается лагерь для перемещенных евреев. Среди депортированных были доктор Мосинзон – директор гимназии «Герцелии» и несколько учителей, Менахем Шенкин, Давид Грин (Бен-Гурион), Иешуа Ханкин, Ицхак Бен-Цви и многие другие. Угрожали турки и Дизенгофу, но тому удавалось раз за разом убеждать власти в необходимости его присутствия в городе.

шлуш

Меир Дизенгоф (справа) и Йосеф-Элиягу Шлуш

А война продолжалась.  И это отражалось и на жизни Тель-Авива. Турецкая армия двинулась на Египет, а жителям города приказали загрузить целый поезд мешков с песком, на случай если понадобится перекрыть Суэцкий канал. Приказ пришел в пятницу, и было велено закончить работы в течение суток. То, что наступал шабат, турок никак не волновало.

депортированные евреи в Египте

Прошло всего несколько недель с начала войны, и в городе усугубились проблемы. Начинается голод. Начинаются болезни. В Яффо и Тель-Авиве свирепствует тиф, холера, малярия. Люди просто падают на улице. Врачи делают все возможное и невозможное. Двое из них – Менахем Штайн, один из основателей Неве-Цедека, и Ицхак Кришевский, один из первых врачей Палестины, несмотря на все меры предосторожности, заражаются тифом и умирают.

Из Европы присылают лекарства и эпидемию удается погасить. Но только тель-авивцы справляются с одной проблемой, как приходит другая. Турецкие власти объявляют мобилизацию. И в этот раз не на работы, а в армию. Было приказано прекратить занятия в старших классах гимназии и мобилизовать мальчиков на офицерские курсы. Среди старшеклассников было несколько добровольцев, например будущий художник Нахум Гутман, но все-же большинство учеников в армию не хотело. Поэтому они «включили» старый и проверенный способ. За немалый «бакшиш» у местных властей можно было купить справку, что призывник работает на местную власть и его присутствие на месте жизненно необходимо.

нахум гутман

рисунок Гутмана «Изгнание евреев из Тель-Авива»

Противостояние властей и жителей продолжалось до начала 1917-го года. Власти конфисковали у жителей Тель-Авива строительные материалы, приготовленные для новой городской синагоги, конфисковали часть продовольствия со складов яффского порта, закрывались больницы, магазины… Жить становилось все тяжелее, и каждый день людям казалось, что хуже уже быть не может.

Хуже стало в канун пасхальных праздников. 26-го марта 1917-го года британский военно-морской флот во второй раз обстрелял Яффо и Тель-Авив. В тот же день Джамаль Паха пригласил в яффскую «сарайю» всех руководителей Тель-Авива.

— англичане продвигаются очень быстро, — сказал он, — они уже взяли почти весь Синай и захватили Эль-Ариш. Поэтому я приказываю вам начать подготовку к эвакуации Тель-Авива. Соответствующие документы будут готовы в течение нескольких дней.

Два дня Меир Дизенгоф и Йосеф-Элиягу Шлуш пытались уговорить Джамаль Паху, но все было безрезультатно. И Дизенгоф начинает рассылать письма в другие еврейские поселения, с просьбой принять тель-авивцев.

В пасхальный вечер, 6-го апреля 1917-го года, военный комендант Палестины Ахмед Джамаль Паха вручил Меиру Дизенгофу ордер от Османской империи на временную депортацию всех жителей Тель-Авива. Вот такой вот пасхальный подарок.

400px-Ahmed_Djemal_-_Project_Gutenberg_eText_10338

Ахмед Джамал Паха

10 000 жителей Тель-Авива (в это число входила и бОльшая часть еврейского населения Яффо и его пригородов) должны были покинуть город.

Началась подготовка к депортации. Около 7000 приняли Кфар Сава, Зихрон Яков, Иерусалим и немного – Петах-Тиква. Тверия приняла 1200 тельавивцев, 700 – принял Цфат, около 400 человек были распределены по небольшим поселениям Галилеи.

.jpg123

Тель-Авив опустел. Но только на первый взгляд. В городе остался небольшой отряд выпускников и старшеклассников гимназии «Герцелия», получивший позже название «яффская команда».

продолжение

 

 

Зеленые тумбы, часть 2. Дизенгоф 30

Тель-авивская улица Дизенгоф навевает легкие мысли.  Тут много магазинов, кафе, много праздных гуляющих. Здесь даже таксисты едут неспешно, рассматривая по сторонам тель-авивских красоток. А уж красотки тут всех возрастов, стилей и вкусов.
Тут хорошо помечтать, сидя за столиком кафе, или просто на скамейке под тенистым деревом. Тут вовсе не плохо делать покупки – цены ниже, чем на площади Страны, а качество выше, чем на улице Алленби. Тут в голову приходят приятные мысли об отпуске, о море, о музыке…   Вот только о войне тут думать не хочется. Дизенгоф – очень мирная и очень живая улица, и создается впечатление, что такой она была всегда. Даже тогда, когда по этим тротуарам ходил сам «Даз»* — первый мэр Тель-Авива Меир Дизенгоф.
Но так было не всегда. И я предлагаю вашему вниманию «другую» историю этой улицы, которая продолжает начатую мною серию рассказов "Зеленые тумбы". Читать далее

Грустная история с веселым концом

Вместо пролога.
Эта грустная история с веселым концом была рассказана мне на исходе второй бутылки водки непосредственным участником событий…  9 мая 2005 года. И с тех пор каждый год накануне Великого Праздника Победы я хочу рассказать ее в своем журнале и каждый раз не решаюсь. Все-таки Праздник этот не повод для шуток. Но несколько дней назад, встретившись с друзьями за бокалом пива, я ее снова вспомнил — к слову оказалось. И покопавшись в своих старых записях, я ее нашел.  Она уже публиковалась на нескольких сайтах и форумах лет 15 назад. И сейчас я привожу ее в том первом варианте. Имена участников изменены. "И", ты себя, конечно узнаешь. Хотя имя "Лева" тебе необычайно подходит. Но прости меня, склеротика — я забыл твой телефон. И публикация этой истории повод снова встретиться, хотя столько водки мне уже не выпить.
            Итак, в славном городе Бат-Яме ( Русалка) на берегу Средиземного моря проживал пожилой уже новый репатриант. Назовем его… Георгий. Приехал дядя Георгий в Израиль в начале 1995 года из одной маленькой кавказской республики. Иврит не «пошел», видимо в силу возраста, да и русский язык он знал не очень, а когда волновался, то и вовсе переходил на родной. Не много развлечений у пенсионера в Израиле, либо русское радио послушать, либо в шиш-беш (нарды) с соседями по двору поиграть. И вот, в канун 9-го мая (50-летие победы), в одной из своих передач радиостанция РЭКА (на русском языке) рассказала о некоем ветеране, прошедшем всю войну до Берлина и проживающем сейчас в одном из поселений на территориях. Слушая эту передачу, прослезился дядя Георгий – ведь речь шла о его однополчанине, с которым он прошел всю войну плечо к плечу. Сосед, господин Беркович, приехавший в Израиль в том самом 45-м, с номером на руке…  как мог, стал выяснять причину слез. Кое как поняв причину (не забудьте – дядя Георгий не говорил на иврите, а господин Беркович – на русском), добрый Беркович сказал:»Ма баая?» (В чем проблема?)
— Ты умеешь водить машину?
— Умею!
— Бери мою, я тебе нарисую, как ехать – и езжай к другу!
            Дядя Георгий, который без карт и переводчиков прошел всю Россию и пол-Европы, решил, что на родной земле ему нечего бояться. На том и порешили. Радости старика не было предела. Он купил водки (праздник все-таки), какой-то закуски, сделал какой-то кавказский кулинарный шедевр из баранины, и, сложив все это в большую сумку, рано утром отправился в путь. Ехал он не спеша, благо дороги из-за раннего часа еще не были загружены. И пока дядя  Георгий едет, я бы хотел обратить внимание читателей на некоторые детали.
            Машина господина Берковича – старенькая Субару 70-х годов, известная в Израиле по прозвищу «Субару шодедим» — Субару грабителей…  такая уж у нее печальная слава.
            Как и все кавказцы, дядя Георгий был очень смуглым, и щетина на его морщинистых щеках отрастала буквально на глазах.
            Большая сумка с самым дорогим содержимым покоилась на пассажирском сидении, надежно пристегнутая ремнем безопасности.
            В машине не работало радио, и чтобы любимому деду не было скучно, внук дал ему в дорогу свой радиоплэер с наушниками и чудом сохранившуюся кассету Аллы Пугачевой. Запомните эти детали!
            Поселение, в котором проживал однополчанин, находилось на Западном берегу реки Иордан, в районе перекрестка Тапуах. Кое-как дядя Георгий доехал почти до места, но проскочил нужный ему поворот. Вовремя поняв свою ошибку, он сориентировался по карте (спасибо господину Берковичу) и развернулся назад. Через пару километров он подъехал к КПП израильских пограничников. Туда его пропустили беспрепятственно – старая Субару, на которых перемещались очень многие арабы, смуглый старикан…  короче, его приняли за араба. Но назад, чтобы въехать в Израиль, нужно было предъявить документы!
И пограничники снова приняли дядю Георгия за араба. Два солдата – репатрианты из Эфиопии – с М-16 на перевес подошли к старой Субару, требуя предъявить документы. Но, как мы уже знаем, наш кавказский ветеран не знал иврита и, пробормотав что по-русски, от волнения перешел на родной язык. Сыны Африки русский язык тоже не знали, а тем более – гортанный язык кавказского народа, звучащий так похоже на арабский. И накал страстей стал повышаться. Уже и лица стали более злыми и автоматы направлены в открытые окна машины. Дядя Георгий почему-то инстинктивно схватился правой рукой за сумку с ценным содержим. Да и наушники от плэера упали на пол, оставив на коленях старика тонкий провод. Короче, можно понять пограничников, решивших, что перед ними террорист, в огромной сумке – бомба, а провод не иначе как от взрывателя.  Удалившись на некоторое расстояние, пограничники устроили «совет в Филях». Естественно, все движение через КПП было заблокировано. Посоветовавшись по радио с кем-то из начальства, было принято мудрое решение – подогнать к КПП танк, благо совсем недалеко находилось танковое подразделение. Танки в Израиле быстрые… И вот спустя некоторое время к опустевшему КПП (было объявлено о бомбе в машине), громыхая гусеницами подъехал танк!!! Дальнейшие переговоры велись уже по громкой связи – никто из солдат не хотел приближаться к машине с бомбой. Танкисты еще раз вежливо попросили(на иврите) старика выйти из машины с поднятыми руками, а старик еще раз на своем гортанном языке отчаянно прокричал, что ни слова не понимает. Поняв, что по-хорошему «араб» не понимает, танкисты пригрозили просто уничтожить его вместе с бомбой и машиной выстрелом из танкового орудия. Никаких изменений в ситуации. И когда танковое орудие было опущено в низ, по направлению к старенькой Субару, по пыльному лицу старика покатились слезы… слов уже не было. Но стрельнуть из пушки в человека, глаза которого ты видишь – дело не легкое. И интеллигентный ленинградец Лева, призвав на помощь всю мощь великого и могучего русского языка в последний раз прокричал в громкоговоритель о том, в какие отношения он вступает со стариком, его мамой, сестрой и всем его народом…  Услышав «знакомую» речь, дядя Георгий широко улыбнулся, вышел из машины и с криками: «Где же ты раньше был, сынок?», бросился целовать танк. Левка понял в чем дело! Наступило перемирие. Теплую водку из пластиковых стаканчиков пили даже эфиопы. А когда выпили за победу, за мир и за дружбу народов, Левка сел за рычаги танка, и отодвинул боевую машину освобождая дорогу ветерану и его "Субару". А джип пограничников почетным эскортом сопровождал дядю Георгия до поселения, где жил его фронтовой друг.
            На обратном пути все было проще и легче. Родственники ветерана сообщили пограничникам, и джип с теми же самыми эфиопами сопровождал гордого дядю Георгия до самого центра страны.
            Вот такая история о дне Победы…  русского языка над танком!

 

мы не такие, мы другие?

Война в Турции с курдами длится с 1984-го года. Курды, составляющие 18 процентов населения этой страны (около 20 миллионов человек) борятся за создание собственного государства. На сегодняшний день это самая большая народность, не имеющая своей страны. Число погибших курдов превысило 40 тысяч человек!
Мир молчит…
Война Ирана и Ирака. 30 000 погибших. Мир молчит…
Война в Югославии (имеется ввиду не гражданская война, а именно война НАТО и югославских республик) — незаконная война, так как мандат ООН на военные действия так и не был получен. 5000 соладт и около 1000 человек гражданских погибло. Мир молчит…
Война в Сирии. 40 000 погибших за два года. Мир молчит…
Хамас более 10 лет обстреливает Израиль ракетами. Мир молчит…
Израиль, наконец, отвечает ХАМАСу и устраняет отвественных за обстрел. 
МИР ВЗРЫВАЕТСЯ НЕГОДОВАНИЕМ!!!